— Я помню, — сказала Сая глухо. — Ты был моим братом. До того, как всё…
Он обнял — не осторожно, не по-солдатски, а как умеют только те, кто вдруг догнал своё детство.
— Я искал тебя всё это время, — сказал он в её волосы.
— И я — тебя, — ответила она так же тихо.
Город приглушил звуки — словно уступил место их давно отложенной встрече.
— Это всё — правда? — спросила Сая после долгой паузы. — Или он играет нами?
— Он показывает, что и так было с нами, — сказал Странник. — Мы просто не смотрели.
— Тогда смотри, — сказала она и смеясь-рыдая уткнулась ему в плечо.
Мора и Варя свернули в переулок, зазываемые тонким запахом мяты и яблок. В тумане проступил дом, мягкой акварелью, как рисунок, который рисует память: без резкой линии, но узнаваемый с первого взгляда.
— Я знаю этот дом, — сказала Мора, и голос её дрогнул. — Я… жила здесь.
Варя остановился.
— Это и моя улица, — сказал он так тихо, что слова не сумели обидеть воздух. — Ты была маленькой, когда исчезла. Я искал. Я думал…
Он не договорил. Мора посмотрела на него, и в этот взгляд вошло всё: белая простыня на верёвке; солнечный двор; смех, летящий сквозь тепло; женский голос — «обедать!». Слово соскользнуло с губ:
— Папа…
Варя кивнул, будто это «да» он держал много лет, а теперь просто пустил его наружу.
— Знал, — признался он. — Но боялся сказать. Пока не увидел, как ты ступаешь — вот так, на носок, на пятку. У тебя была такая привычка. И… глаза. Я не забывал.
Мора шагнула и обняла его — упрямо, просто, как обнимают тех, кого нашли по-настоящему. Варя обнял в ответ, не пряча слёз. Город потеплел ещё на полтона: туман отступил, словно дал им комнату с дверью на защёлке.
Из тумана вышел мальчик лет десяти с лукошком яблок. Он протянул одно Море:
— Мама сказала, чтобы ты не опаздывала.
Мора моргнула — мальчик исчез. Яблоко исчезло тоже, но вкус остался на языке — сладкий, с лёгкой кислинкой, как у поздних сортов. Варя улыбнулся:
— Значит, мы придём вовремя. Хоть теперь.
— Он даёт проглотить прошлое, — прокомментировал Киан, догнав их. — Но не забрать. По-моему, честно.
— И правильно, — отозвалась Линнари. — Иначе не сдвинешься дальше.
Чем дальше они шли, тем плотнее становились миражи. Окна показывали чужие кухни: там кто-то стелил скатерть, там играла музыка из коробки, там ругались и одновременно смеялись, как умеют только люди, которые не умеют без друг друга. На пороге одного дома Море померещилась женщина с мукой на руках. Та улыбнулась — и исчезла. На крыльце остался отпечаток ладони — такой точный, что хотелось приложить свою.
— Мы не задержимся, — сказал Варя вслух, не то городу, не то себе. — Но возьмём тепло. Оно нам надо.
Их остановил шёпот: сначала на границе слуха, потом отчётливый, многоголосый. Из тумана, как из плохо вытертого зеркала, вышли фигуры — не люди и не твари, а будто недоделанные силуэты. Лица расплывались, руки доходили до колен, глаза были пустыми до звона. Они не шли — расползались, как разлитая ночь.
— Призраки утраченных надежд, — сказала Линнари. — Те, кто не смог вспомнить себя.
— Хоть поздоровались бы, — проворчал Бульдозер и поднял кулаки. — Невоспитанные.
Бой начался сразу — как хлопок ладонями в гулкой комнате.
Странник и Сая двигались одной связкой, как будто этот танец отрабатывали в детстве у того самого порога со сколом. Его клинок резал туман чистыми диагоналями, её сталь звенела, как колокольчик на двери, открывая и закрывая мгновения. Нима притянула к плечу самодельную пушку, выставила щит из импровизированных формул; короткие импульсы рассекали тени, как нож по ткани. Клок перелетел ей на запястье, уцепился коготками — и каркнул так вовремя, будто он же и дал команду «огонь».
Варя бился степенно, как кузнец: каждый его удар ставил точку, после которой не бывает запятых. Земля под ногами отзывалась его шагам глухим басом. Бульдозер шёл «валом», закрывая собой тех, кто меньше; его крик не был угрозой — это было имя круга:
— НЕ ТРОГАЙТЕ МОЮ СЕМЬЮ!
Киан держал линию перед Морой: ножи летели коротко, точно, будто он не метнул их, а вернул на место. Мора поднимала ладонь — и из ладони выходил свет. Не ослепляющий — тот, что согревает до сердцевины. Когда этот свет касался пустых глаз, в них проступала тень лица — настоящего — и призрак осыпался, не выдержав собственного возвращения.
Один из призраков вытянулся к Сае; холод почти коснулся горла. Странник шагнул между, глядя пустоте прямо в глаза: