— Говорите, — попросил он без напряжения.
— Папа, — сказала Мора, и Варя выдохнул: он каждый раз по-новому слышал это слово. — Мы хотим уйти. Не навсегда, — она качнула головой, чтобы это прозвучало правильно, — но надолго. Хочу узнать, как пахнет день, который не умирает боем. Хочу печь хлеб, который не превращается в пыль, когда просыпаюсь. Хочу дрова, которые трещат от тепла, а не от магии. Я хочу дом.
Киан добавил, как умеет: просто и ровно.
— Я хочу быть рядом. Не охранять, не подменять, не «прикрыть» — быть.
У Вари дрогнули пальцы — привычное движение перед боем. Но это был не бой. Он поднял ладони — медленно, как поднимают чашу — и положил им на плечи. Всё, что он когда-нибудь мог сказать «против», давно сгорело. Осталось «за».
— Я благословляю вас, — сказал он. — Уходите так, как уходят те, кто возвращается. Вы — не из «потерянных». Вы — из наших. Дом — не штука, которую строят стены. Дом — это когда утром есть кому сказать «ты». Если там станет пусто — возвращайтесь за нами. Если у нас станет пусто — мы придём к вам.
Мора шагнула и обняла его. Этот раз был нежнее ночного и крепче туманного: из тех объятий, которые складывают позвоночник заново. Киан опустил голову — и Варя подтянул его тоже.
— Семья, — произнёс Варя. — Тут не спорят.
Сая стояла в двух шагах, делая вид, будто проверяет ремни на ножнах. Она отвернулась, но не очень далеко, — так, чтобы не пропустить ни слова.
— Нашла, — сказала она позже и выудила из сумки небольшой кожаный мешочек. — Здесь дверные колокольчики. Я сняла их в одном городе, где нам было страшно, но красиво. Повесьте у входа. Пусть звонят, когда будете приходить друг к другу. И когда мы придём.
— Колокольчики — это серьёзно, — сказала Мора, раскрывая мешочек. Там были маленькие смоляные бубенчики, в которые кто-то вплёл тонкую серебряную проволоку. — Спасибо.
Сая подмигнула — и вдруг крепко обняла Мору, так что у той хрустнули лопатки.
— Возвращайся, если кто-то обидит, — сказала она ей в ухо. — Или если ты сама кого-то обидишь. Научим, как правильно.
— Учите сейчас, — хмыкнул Киан, но обнял обоих.
Нима вздохнула с видом инженера, чью разработку забирают в поле, и протянула Море плоскую медную пластину с выгравированным узором.
— Это маяк, — объяснила она. — Если станет «слишком» — разожги огонь, положи это рядом и скажи моё имя. Сработает, даже если меня рядом не будет, — она прищурилась, — потому что хорошо сделано. И ещё… — Нима запнулась и неожиданно смягчила голос, — записывай рецепты хлеба. Вдруг я дорасту до того, чтобы печь.
— Ты уже доросла, — сказала Мора. — Просто пока не знаешь, как пахнет горячая корка.
— Я думала, это пахнет как победа, — пробормотала Нима. — Оказывается, как дом.
Бульдозер долго стоял поодаль, будто отсчитывал в голове все грубости, которых не скажет. Потом подошёл, помял в руках свою повязку, ту самую «на удачу», и протянул её Киану.
— Завяжешь на крыльце, — сказал он. — Чтобы знали: тут живут с характером. И… — он потер затылок, — если понадобится тяжелая работа — зови. Я умею молчать и таскать бревно.
— А ещё ты умеешь быть мягким, — сказала Мора.
— Тсс, — попросил он. — Это секрет.
Клок, словно понимая, что церемония неполная, перелетел на плечо Моры, ткнулся клювом в её волосы, а потом ловко выдернул один чёрный волос и спрятал у себя под крылом.
— Это он так благословляет, — пояснила Нима. — По-вороньи. Чтобы возвращались.
Линнари подошла последней. На её ладони лежал крохотный узелок из красной нитки.
— Узел возвращения, — сказала она. — Не магия. Просто память, завязанная в форму. Когда будешь вешать колокольчики — привяжи его к последнему. Если где-то в мире станет слишком тихо, он звякнет, как ложка о чашку. И ты поймёшь: нас надо позвать.
— Позову, — кивнула Мора.
Странник всё это время молчал. Он смотрел не на них — на дорогу, которая уходила вниз к реке, а потом терялась в ивовых зарослях. Когда все сказали своё, он шагнул ближе.
— Путь — это не линия, — произнёс он своим «тихо», от которого камыш переставал шуршать. — Это ритм. Если ритм сбивается — не ругайте друг друга, ищите, где пропала нота. И ещё: не бойтесь маленьких дней. В них дышит жизнь. — Он чуть улыбнулся. — Маленькие дни — моя зависть.
Киан кивнул. Мора кивнула. Варя улыбнулся впервые за утро так, как улыбаются те, кто понял: их зависть — добрый зверь.
Собирались долго и не спешно — потому что спешить было некуда. Бульдозер привычно пытался нагрузить их лишним: «возьмите ось, пригодится»; Нима вытаскивала по пути запрещённые штуки из их заплечников; Сая проверяла ремни; Линнари довязывала узел на платке. Варя, как старший, только следил, чтобы у них были спички, соль, нож, нитки, иголки — всё то, что делает «выжить» похожим на «жить».