Перед уходом он попросил Мору подойти к реке. Вода была низкая, солнце блестело на мелких перекатах. Варя снял с запястья кожаный шнурок — не тот, что держал её волосы, другой, старый, с узелком посередине, и надел ей на шею.
— Я носил его, когда искал тебя, — сказал он. — Теперь пусть он знает, где ты. И ты — где я.
Мора взяла его ладони в свои — ещё не до конца уверенные, но уже привычные к прикосновениям.
— Спасибо за освобождение, — повторила она, как там, в башне Эгрима. — Теперь — за то, что отпускаешь. Это другое, но такое же важное.
— Я не отпускаю, — поправил он мягко. — Я иду вместе. Просто параллельно.
— Тогда мы увидимся в месте, где эти линии встретятся, — сказала Мора. — В доме. В нашем.
— Где будет скрипеть дверь, — добавил он.
— И колокольчики, — подхватила она.
Они засмеялись — уже без слёз. Киан стоял чуть поодаль, не мешая этой тишине, и улыбался, глядя на их похожие профили.
— Пора, — сжал он ремень.
— Пора, — согласилась Мора.
Они уходили днём, когда тени короткие и честные. Ступали неторопливо, как идут люди, уверенные, что их не гонят. Киан шёл чуть впереди, но всякий раз, когда заметал пыль, оглядывался: не «успеваешь ли», а «вместе ли».
Лагерь стоял молча — как стоит дом, из которого уходят свои. Сая махнула рукой так, словно отгоняла над ними последнюю мысль-облако. Нима держала планшет, но экран был погашен. Бульдозер стоял, засунув большие ладони в карманы, чтобы они не делали глупостей. Линнари прижала узелок зубами и улыбнулась ими же. Странник — просто был.
Варя — нет. Он прошёл с ними несколько десятков шагов. Там, где тропа поворачивала к ивняку, остановился.
— Ещё одна вещь, — сказал он, вынимая из кармана карманный хронометр часовщика. — Он тикает с тобой, — обратился к Море, — но пускай делает это рядом с «вовремя». — Варя переложил часы Киану. — Береги её время. И своё.
— Берегу, — сказал Киан серьёзно и, наверное, впервые в жизни без тени шутки.
Мора обняла Варю ещё раз — не на прощание, а «на дорогу». И пошли. По тропе, где трава знала их шаги и склонялась не от страха — от уважения. Клок перелетел с валуна на ветку и, как дирижёр, кивнул сам себе: «правильно». Ветер с реки принёс запах свежей глины; где-то внизу стукнул деревянный мосток.
— Как думаешь, — спросил Киан негромко, когда лагерь остался за поворотом, — найдём дом сразу или сначала дом найдёт нас?
— Он нас увидит, — сказала Мора уверенно. — У него будут окна на восток и узкий подоконник. Там всегда неудобно садиться — но мы научимся.
— А печь? — уточнил Киан.
— Печь у него будет упрямая. Я буду ругаться, ты — смеяться, она — печь.
— А колодец?
— Глубокий. Так, чтобы ведро возвращалось не охая, а вздыхая.
— А я? — вдруг спросил он совсем по-детски.
Мора легонько толкнула его плечом.
— Ты — «вовремя». Для меня.
Они шли и говорили, и на каждом слове мир становился меньше страшным и больше своим. Тропа переломилась у старого орешника, дальше открылась долина, где за серыми камнями прятались первые крыши небольших хуторов. Из одного двора тянулся дымок — тонкий, уверенный, как линия, которую ведут без ластика. Где-то звякнули подвески на двери — и Мора улыбнулась: колокольчики.
— Слышишь? — сказала она.
— Дом звенит, — ответил Киан.
Идти осталось недолго. Время тикало не в спину, а в такт шагам. Впереди — маленькие дни, те самые, о которых говорил Странник. И в них не было героизма — в них было тепло. Этим теплом и решили жить.
А наверху, у поваленной ивы, лагерь ещё долго стоял молча. Потом Сая первой подняла рюкзак.
— Пойдём? — спросила она.
— Пойдём, — сказал Варя. Он посмотрел туда, где тропа скрылась за орешником. — Дом — это не точка на карте. Это то, что идёт вперёд. Пусть у них получится.
Странник кивнул. Нима перекинула через плечо ремень. Бульдозер протянул Варе кусок хлеба — делиться стало привычкой. Линнари усмехнулась мягко, как умеют те, кто понимает: правильно сделанный узел можно развязать и завязать снова.
Они двинулись своим ритмом — туда, где их ждала следующая задача. А где-то, на краю долины, кто-то уже открывал ставни, примеряя свет к новому дню.
Город соли
Туман не догнал их — осталось только белёсое марево у горизонта, как аккуратно сложенное одеяло вчерашнего сна. Утро развернулось сухим светом, от которого воздух становился прозрачней обычного и будто хрустел. Пахло степной полынью, прогретым камнем и далёкой водой, которой здесь не должно было быть — и всё же где-то она была: запах вёл, как невидимая нить.