— Я здесь, — ответил он, и этого хватило.
Они заняли места: Варя — у штыря; Сая накрыла его движения собственными руками — не чтобы держать, чтобы быть рядом; Нима присела у «лепестков», вставляя в щели тонкие клинья — свои, не из соли; Линнари раскрыла ладони, и едва заметный обруч света лёг вокруг круга — не барьер, а напоминание. Идар стоял в тени, считая невпопад, чтобы не дать голосу города «подстроить» его.
Странник, как всегда, выбрал место, куда никто не встал бы сам: там, где шаг влево равен падению. Он положил ладонь на холодный металл, будто поздравляя его с днём рождения, и тихо сказал:
— Видь нас сердцем. Мы пришли не отнять. Мы пришли вернуть.
Певец ответил сразу. Не звуком — давлением. Соль под ногами вздрогнула. Металл хрюкнул, как раненый кабан. И — рвануло: низкий, плотный, блюдцеобразный звук ударил по рёбрам. Дыхание сбилось сам собой.
— Поехали… — выдохнул Варя.
Они тянули. Штырь не хотел; «лепестки» встряхивались, будто снимали с себя чужие руки. Вибрация шла по костям, по зубам, по глазам. Челюсти сжались сами. У Нимы тонко, не к месту — по-домашнему — стукнуло что-то в кармане, и она подумала: «Колокольчики Саи». И стало смелее.
— Один, — сказал Идар. — Два. Три…
Соль подуло снизу — не ветер. Нечто влажное и густое тёрлось о кромки звука.
— Он пришёл, — сказала Линнари, и на ладонях у неё проявился узор из линий — словно звук решил прочитать её кожу. Она не отдёрнула. — Смотри на нас. Мы живые.
— Четыре… — считал Идар. В голосе было странное спокойствие, как у людей, которые уже видели хуже.
Варя уперся всем телом; мышцы на предплечьях стали как канаты. Сая не пыталась «помочь силой» — она держала ритм, наоборот, мягче, чтобы не поддаться чужому. В этот момент они дышали одинаково — редкий, редкий вдох, короткий выдох. У Странника не было ни пореза, ни вывиха — но он бледнел. Это была не битва для крови, это была битва для воли.
— Пять… шесть…
Певец запел. Не мелодию — кривое «о-о-о», от которого захотелось вывернуться наизнанку. Из соли полезли тонкие «усы», прозрачные, как жилки льда. Они тянулись к их щиколоткам, попробовали тепло кожи.
— Варя! — Сая перехватила одну, сломала ногтем — так легко, как ломают сухую соломину. — Они крошатся.
— Не подпускайте, — сказал Идар. — Это его язык.
— Семь…
Нима стиснула зубы. Пальцы — как птички — бегали между «лепестков», ставя в правильные щели свои метки. Один лепесток дрогнул и лёг в новый угол. Другая пластина — согласилась. Третья — заупрямилась.
— Ты будешь хорошей, — прошипела Нима и, совсем не по инженерному, толкнула её костяшками пальцев. — Пожалуйста. У нас тут люди.
Лепесток щёлкнул — и лёг.
— Восемь…
Соль резко охрипла. Под ногами поплыло. По краю площадки пошли трещины — тонкие, как царапина на стекле. Бульдозер наверху зарычал и встал ногами шире. Галерея завыла; звук пошёл по стропилам, уносясь дальше, к струнам.
— Девять.
— Почти, — выдохнул Варя.
Тут Певец сменил тональность. Не универсально — под них: нашёл частоту Линнари и ударил в неё. Она вскинула голову, как от пощёчины, но не шагнула назад.
— Смотри, — сказала она ему. — Я — это не только звук.
На её ладонях зажглись тонкие, вытянутые «листья» света — не оружие. Память. И Певец… убрался от неё, как от огня.
— Десять, — сказал Идар. — Держите.
Странник опустил взгляд в глубину. Снизу — не было глаз; только круги. Но он всё равно сказал:
— Мы не твой хруст. Оставь здоровых. Забирай пустые.
Это было неправдой и правдой разом: он не имел права отдавать никого. Певец сомневался — с минуты. В этом сомнении и был их шанс.
— Одиннадцать…
Нима сделала последний «щёлк». Металл выдохнул. Штырь чуть пошёл — неохотно. Варя провернул его на тот самый недостающий «щелчок» — чуточку больше, чем «три деления». Соль скрипнула противно; её сетка «внутри» перестраивалась.
— Двенадцать!
Они отпустили. И — ничего. Тишина — нет, ещё не тишина: пустота. Потом — длинная, уходящая вдаль нота, как если бы поезд, в который никто уже не верит, всё-таки тронулся. Она ушла на северо-восток — к барханам.
Певец остался. Но уже не под ними.
— Он уходит, — сказала Линнари. — Не совсем. Но дальше.
— Мы сделали, — усмехнулась Нима с каким-то удивлением. — Не сломав ничего лишнего.
Соль под ногами треснула. Совсем. Площадку качнуло; галерея наверху скрипнула так, что стало ясно — ещё мгновение, и…
— Наверх! — крикнул Странник. — Сейчас!
Они рванули по пружинящим настилам. Соль отставала кусками и пыталась петь прямо из трещин; звук был злым — неуверенным. Идар шёл последним, как и обещал. Сая оглянулась: под ней зелёный свет складывался в «воронки».