— Быстрее! — Варя подхватил её под локоть.
Над ними из галереи свесилось огромное, чёрное — как упавшая тень. Бульдозер, закусив губу, держал балки, упершись всем телом. Лицо белое. Ноги дрожат. Но держит.
— Я же говорил… — прорычал он. — Держу.
Варя прыгнул последним. Идар — уже собирался — и в этот момент одну из «усовых» соляных нитей притянуло к его щиколотке. Он даже не выругался — просто посмотрел вниз.
Сая прыгнула обратно.
— Нет, — сказал Странник ровно. — Нет.
Он опустил ладонь — не в соль, в звук. Певец на миг услышал «чужое имя» — то, которое Странник носил внутри, ни с кем не делясь. Идар — отпустил. Нить, будто обожжённая, рассыпалась.
Они вывалились на галерею. Бульдозер, красный, как кирпич, сел прямо на пол и расхохотался — глухо, облегчённо.
— Живы, — сказал он. — Удивительно. Приятно.
— Это всё потому, что ты держал, — заметила Нима.
— Потому что вы всё-таки умницы, — поправил он. — А я — шкаф.
— Буфет, — привычно отозвалась Сая, задыхаясь, и улыбнулась ему без злости.
Когда они выбрались на свет, ветер стал другим. Струны больше не компоновали тяжёлую, вязкую мелодию. Теперь это было ближе к перебору — простые «пи», «па», «по», как будто ребёнок учился азбуке звука. Башня в центре легко позванивала. Те белые «колонны» на поле — там, где соль держала принятых — не упали. Но сквозь их крошечные поры пошёл воздух; на них сели две серебристые мухи. Это было — много.
— Мы не сняли его, — сказала Линнари. — Но выдох дали.
— Так и надо, — ответил Идар. — Город любит, когда ему не ломают кости. — Он посмотрел на их лица, будто запомнил что-то важное. — Спасибо.
— Мы здесь были нужны, — отозвался Странник. — Это не одно и то же, что «спасибо». Но я приму.
Идар взял из мешка маленький кожаный мешочек, подал Сае:
— Колокольчики. У вас в глазах стоят двери.
Сая удивилась:
— Откуда знаешь?
— Я слышал их, — Идар улыбнулся тем самым редким, честным движением, которое показал уже однажды. — У дверей всегда есть звук. Ваш — ровный.
— Возьми от нас тоже, — сказала Нима. — Не устройство. Мы тебе сломаем все частоты. — Она на секунду задумалась, потом сняла с запястья узкую обмотку из мягкой кожи. — Это… — Нима смутилась впервые, — я всегда её надеваю, когда боюсь. Чтобы рука вспоминала правильно. Теперь тебе.
— Здесь нельзя бояться громко, — заметил он.
— Можно — тихо, — возразила она. — И всё-таки — можно.
Идар принял подарок, спрятал за подол.
— Куда вам? — спросил он, как спрашивают у того, кто уже знает ответ.
— Дальше, — сказал Варя. — У нас нет такого города, который стал бы последним.
— И всё-таки дом у вас будет, — произнёс Идар уверенно. — Я слышал его в вас. Он ещё не сложен, но зреет.
Сая и Варя переглянулись — и не стали объяснять. Слова были лишними.
Они остались в городе на одну ночь — не потому, что надо, потому что орган захотел сыграть при них новую мелодию. Ветер к вечеру поменялся, струны взяли свежие ноты, и вокруг стало не «гудеть», а «петь». Идар провёл их на внешний кордон — туда, где соляная корка сходила клиньями на песок. Там они сложили костёр из привезённых ими же чурок (никто не жёг соль, это считалось здесь дурным вкусом). Пламя было обычным — и оттого особенно хорошим.
— Слышите? — спросила Линнари, когда первая песня поднялась над террасами. — Он больше не ковыряет наши рёбра. Он… зовёт.
— Мы сделали хорошо, — констатировал Бульдозер. — Это непривычно.
— Привыкай, — сказала Сая. — Иногда мир соглашается с нами.
Нима сидела ближе к огню, чем обычно, и тихо постукивала ногтем о коленку — в такт песне. Клок устроился у неё на плече и клевал в такт же.
— Я буду скучать по ним, — заметила она вдруг.
— По кому? — уточнил Варя.
— По тем, кто ушёл «вовремя», — сказала Нима, глядя в огонь. — Киан умел это делать. Мора — тоже. Я думала, что «вовремя» бывает только у датчиков. Оказалось — у людей тоже.
Варя кивнул:
— «Вовремя» — это редко. Я рад, что у них получилось.
Странник сидел в тени, и его голос, когда он всё-таки заговорил, оказался теплее обычного:
— Маленькие дни — не меньше подвига, чем большие. Мы это давно забыли.
— Тогда напомни, — попросила Сая. — Когда забудем снова.
— Напомню, — согласился он.
Песня усиливалась. Где-то далеко вибрировал круг — осторожно, не царапая. Соль отдавала её неохотно, но уже — без злобы. В какой-то момент тонкий зов от башни перекрыл всё, и у Нимы дрогнула рука — ей вспомнились бубенчики в мешочке Саи, их маленький домашний звон.
— Дом, — произнесла она вслух, наверное — для себя.