— Дом, — отозвался Варя, и это «дом» оказалось неожиданно многоголосым: каждый вложил в него своё — порог, скрип, хлеб, свет из окна, пальцы, которыми держаться. И это сложилось в одну, не чужую ноту.
Часы близились к полуночи, когда Певец вернулся. Не так, как утром — без ярости. Он пришёл посмотреть.
Сначала — лёгкое «притяжение» воздуха, как будто кто-то большое, но очень мягкое, приблизил к краю уха. Потом — «слух» соли: невидимые усики, на этот раз не к щиколоткам — к костру. Пламя подрагивало, но не гасло. Город слушал их огонь.
— Он пробует, — сказала Линнари. — Он не понимает «посидеть». Для него любой звук — задача.
— Для нас — тоже, — отозвалась Нима и в тот же момент поймала себя на том, что отвечает Певцу так же, как спорит с Бульдозером. Это её рассмешило — очень тихо.
Странник положил ладонь на землю и произнёс так, чтобы услышал не только город:
— Мы не твоя пища. Мы не твой инструмент. Мы — соседи.
Певец медлил. И этот миг сомнения они прожили молча, давая сомнению место. Ни один из них не потянулся к оружию. Бульдозер только вытянул ноги, демонстративно расслабившись, Сая накрыла пальцами ножны, но не двинулась, Варя смотрел в огонь — и думал о том, что огонь — это память тепла.
И Певец… прошёл мимо. Не совсем: оставил тонкую, едва заметную «колею» в ночном воздухе, как полоску от пальца на пыльном столе. Но не стал вторгаться.
— Мы выдержали, — сказала Линнари.
— Или он, — поправил Варя.
— Или оба, — заключил Странник. — Это и есть мир.
Идар проводил их утром. На кромке соляной террасы ветер уже не нёс чужого гула — только обычную дорожную свежесть. Они снова переобулись: вернули свои тяжёлые ботинки, впитав в плетёнки местный ритм. Бороться с городом они не собирались. И город, кажется, — тоже.
— Будет возвращаться, — предупредил Идар, кивая на залегание соли. — Неубедительно — сначала. Потом — увереннее. Такой он. Но теперь у нас есть шторки, клинья и ваш поворот. А главное — понимание, что мы можем отвечать не только громкостью.
— Передай тем, кто «столбами», — попросила Линнари, — что они — не навсегда.
— Передам, — кивнул Идар. — Некоторые уже шепчут. Это не слышно, но это — есть.
Он разжал кулак: на ладони лежал маленький кристалл — не соль; прозрачный, как слеза, но тёплый. Идар вложил его Страннику.
— «Спасибо» — тут ломается. Возьмите «видел вас». Так тут говорят.
— Мы — тоже, — ответил Странник. — Видели вас.
Сая повязала на одну из струй, ближе к кромке, два своих бубенчика. Когда ветер сменится, они будут звенеть по-другому. И — иногда — напоминать кому-то в этом городе о двери, которая открывается вовремя.
Бульдозер хлопнул Идара по плечу — аккуратно, как мог.
— Если кто-то будет ломать, — позови. Я приду. Не люблю, когда ломают.
— У нас теперь есть инструмент поприятнее твоих кулаков, — подмигнула Нима и показала Идару издалека жест, понятный только инженерам: «держи частоту».
Идар кивнул — и ушёл обратно в струны, став тенью, которой доверяют.
Они шли по полосе твёрдой земли между соляными полями и песком. Ветер нёс лёгкую белую пудру, но теперь она не забиралась под кожу. Молчание было добрым — не пустым. Каждый занял своё плечо в общем шаге.
— Ты заметил, — сказала Сая Варе тихо, — он слушал нас. Не только «внутри», но и «вовне».
— Кто? — переспросил Варя.
— Мир, — улыбнулась она. — Глупо звучит, да?
— Не очень, — ответил он. — Мы тоже стали слушать. Во всяком случае — чуть лучше.
Нима шла между ними, не втыкая в экран. Она держала в руках ременную петлю — ту, что подарила Идару другу. Инженер в ней уже разбирал «как это работает», а человек — просто шёл рядом.
— У нас теперь новый проводник, — заметил Бульдозер.
— Ветер? — предположила Линнари.
— Песни, — сказал Странник. — Но не те, что рвут. Те, что собирают.
Их смех прозвучал тихо и длинно, как дорожная песня без слов.
За барханами начиналось иное — темнее, с ломаным горизонтом. Где-то там то ли лес, то ли руины поднимали в небо тёмные пальцы. Воздух к середине дня стал суше, сладость соли сгорела, уступив место запаху камня. Тонкий силуэт далёкой башни исчез окончательно; остался только его чистый, бесплатный урок: можно повернуть то, что казалось неподвластным.
— Следующий город будет другой, — сказала Сая.
— Каждый — другой, — согласился Варя. — Но в каждом одно и то же — люди.
— И мы, — добавила Нима.
— И мы, — повторил Странник.
Они шли. Солнце жгло плечи, но жгло как надо — напоминая, что кожа умеет жить. Под ногами скрипел песок, и в этом скрипе больше не слышалось чужой песни — только их собственная, пока ещё без слов, но уже — в унисон.