Все же он сказал о праве художника рассматривать всякий характер в движении, и тем более героический. Ибо что же такое героизм как не постоянное преодоление? Видимо, не все получилось, похоже, Мостов пожелал пренебречь ограничителями, которые предъявляет театр, и природа зрелища, небеспредельная в своих возможностях, взбунтовалась. Во всяком случае, он, Ганин, считает, что режиссер сам поймет, что нужно сделать. Тут Ростиславлев саркастически хмыкнул.
Актеры подавленно молчали. Молчал Гуляев, игравший Аввакума, Рубашевский — Пашков и Прибегин — Никон.
Денис глухо сказал, что всем благодарен. Он понимает, сколько сил отняло у пришедших это испытание. Он все обдумает и примет решение. Еще раз — спасибо. Всего хорошего.
Начали медленно расходиться. У всех были напряженные лица, точно в комнате оставался покойник, покинувший свет не без участия тех, кто нынче пришел с ним проститься. Выталкивали в застоявшийся воздух ничего не значащие словечки, похожие на гладкие камешки, отшлифованные водой.
И вдруг сорвалась Наташа Круглова. Она истерически закричала.
Как известно, на панихиде даже вдовы сдерживают рыданья. Существует заведенный порядок, и что бы мы делали, если бы он не регламентировал наши действия? От нашей откровенности мир давно бы взорвался. Все должны соблюдать протокол, предписывающий правила поведения. Вы пишете своему супостату, но начинаете неизменно: «Уважаемый Иван Иванович». Таким образом, страсти заключены в благопристойную упаковку, к тому же достаточно огнеупорную. Эта предусмотрительность общества помогает ему совершать обороты вокруг своей собственной оси.
Но этот стебелек на ветру существовал по своим законам. Она видела, что на ее бога подняли руку, что ему худо, и разве она могла смолчать? Но чем она могла возразить этим холодным специалистам? Такой же холодной аргументацией? Неизвестными фактами? Новым взглядом? Ничего этого у нее не было. Была только вера в своего идола, который выше своих гонителей и лучше их знает, в чем правда.
Из всех ее лихорадочных выкриков только это и можно было понять. Она кричала, что никто не смеет убить родившееся дитя, что это жестоко, несправедливо, что этот день будет черным днем в биографии каждого, кто участвовал в казни или хотя бы при ней присутствовал. Все не знали, куда девать глаза, а она, понимая, что вместо помощи окончательно портит дело, уже не могла остановиться. В самый патетический миг ей стало плохо, и Ганину показалось, что Наташа потеряла сознание. Камышина ее увела.
На такой почти трагической ноте и завершился этот день. Вам, разумеется, понятно, как истово я себя ругала за то, что из ложных соображений решила не идти в «Родничок». По чести сказать, я не находила никаких оправданий своему дезертирству. Теперь оставалось только гадать, что ж случилось с этой работой, забравшей столько нервов и сил.
Позвольте мне забежать вперед. Как вы знаете, у меня впоследствии очутились бумаги Дениса. Среди них я нашла немало листков, посвященных работе над «Аввакумом». Допускаю, что некоторые из них сделаны уже не в процессе самих репетиций, а после рокового просмотра. Две-три заметки не очень ясны. Но, насколько я знаю вас, милый друг, у вас есть склонность к такому розыску, — даю вам возможность поупражняться. Вот некоторые из этих записей:
«Не начный блажен, но скончавай».
«Протопоп — человек открытых страстей, экстраверт, он ничего не мог таить в себе самом. Гуляев, наоборот, интроверт по складу характера, человек закрытый. Но это единственный артист в моей труппе, в котором есть сила. Задача — сообщить этому подпольному темпераменту кинетический заряд. Нужен энергетический выброс».
«Противоборство с Пашковым, при всех зигзагах, приводит к взаимному уважению. Меня вновь будут укорять в этическом пафосе. Но, в конце концов, не возникает ничего жизнестойкого вне человеческих отношений».
«Все больше убеждаюсь, что нравственность начинается с независимости. Это относится и к личной и к общественной морали».
«Отстаивание независимости. Власти понадобилось ограничить суверенность церкви, но ведь она питала духовную жизнь народа. Последнее прибежище».
«А скоморохи? Они всегда — наособицу. Однако как были к ним беспощадны сами «ревнители благочестия», и среди них — мой протопоп!»
«И столько скоморошьей желчи — в самом! Столько скоморошьего пламени! «Фарисей с говенною рожею!» Надо уметь так сказать».
«Но какая лирическая стихия при этом! «О, горе стало! Горы высокие, дебри непроходимые, утес каменной, яко стена стоит!»