Было бы лестью самой себе сказать, что все это стало мне ясно, когда я узнала об исходе просмотра. До этого было еще далеко. А в тот вечер мы сидели с Ганиным в кухоньке, рассеянно глядя сквозь окно на темный осенний Неопалимовский.
Бывают минуты, когда одиночество действительно почти нестерпимо. Я смотрела на его хмурое, усталое лицо пожилого мальчишки и остро чувствовала, как бесконечно ему благодарна за то, что он здесь, рядом со мной, грузно сидит на потертом стуле и мрачно отхлебывает из чашки свой крепкий, медного цвета чай.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Печальная судьба «Аввакума» вам известна. Денис принял решение не выпускать спектакля, и я могу лишь догадываться, с какою мукой далось ему это решение. До сих пор не пойму, верно он поступил или сделал ошибку. С одной стороны, его мотивы естественны: те суждения, которые он выслушал, предвещали бурю, и он не захотел ставить под удар «Родничок». С другой стороны, для судьбы театра любое потрясение было менее болезненно, чем капитуляция. Порою общественное неприятие способно сплотить единомышленников, но уклонение от боя всегда сеет панику и неуверенность. Благородные соображения лидера либо остаются в тени, либо не принимаются в расчет. Он может потерпеть поражение, но он не смеет в нем признаться, да еще загодя. В искусстве, как и в самой жизни, опасно расписываться в несостоятельности, предпочтительней даже провал.
Некоторый срок я ничего не знала о том, что делает Денис, — отец стал прихварывать, и новые грустные заботы почти целиком завладели моей душой. Правда, несколько раз звонила Камышина, но из ее беспорядочных фраз трудно было сделать сколько-нибудь толковое заключение. В последнее время она словно усовершенствовала свою способность начинать новую тему, не закончив старой.
Однажды Бурский пригласил меня на выставку театральных художников. Он собирался о ней писать, и, как он заявил, «обмен впечатлениями будет отличной пристрелкой для его творческой мысли».
Мы отправились на Пушечную, в Центральный Дом работников искусств, толкались среди знакомых и незнакомых людей, раскланивались, обменивались ничего не значащими словами и глубокомысленно разглядывали эскизы декораций к классическим и современным пьесам. Почему-то все время мне было невесело. То ли от лиц завсегдатаев — я все думала о том, как они мне приелись, и о том, как они неуклонно стареют, — то ли от самих эскизов, хотя иные из них были отмечены дарованием и выдумкой.
Дело в том, что невольно приходило на ум, в каких муках и надеждах, в каких изнурительных страстях рождался каждый спектакль, вызвавший появление этих холстов. Сколько связывалось с ними ожиданий и как недолог был цвет! Утихал премьерный шум, желтели программки, обессмысливались даже споры, и ничего не оставалось, кроме рецензий, состоящих чаще всего из общих мест.
При выходе мы столкнулись с Фрадкиным. Он так обрадовался нам, что мне стало даже неловко. Признаться, я о нем почти забыла, или велела себе забыть, — ведь в моем представлении он был неотделим от Дениса и как самостоятельную величину я его слабо воспринимала. Фрадкин вызвался нас проводить, заверив, что ему по дороге.
Думаю, что ему просто хотелось выговориться. Я это поняла очень быстро. Однако начал Александр Михайлович бодро, сказал, что Денис, судя по всему, превозмог некоторую депрессию, трудится весьма энергично и готовится выпустить «Царя Максимилиана».
— Так, — сказал Бурский, — на царей замахнулись.
— Это что, — не без удальства отозвался Фрадкин, — Денис Алексеевич подумывает о «Посланиях и лицедействах Грозного».
— Что и говорить, — покачал головой Бурский, — веселый был монарх.
— Иван Васильевич очень любил игрища, — разъяснил Фрадкин, — а опричники сплошь и рядом участвовали в скоморошьих забавах.
— Оказывается, опричник — это скоморох, — меланхолично заметил Бурский, — и как я сам не додумался?
— Это уж вольность, — сказал Александр Михайлович. — «Опришный» значит «особый», «отдельный».
— Особый юмор, — согласился Бурский.
— Запомните? — спросил дотошный Фрадкин.
— Не сомневайтесь, — успокоил его Бурский. — Мнемотехника. Теперь — намертво. Хоть ночью разбудите.
Эта мнемотехника очень позабавила Фрадкина. Но ненадолго. Какая-то забота его томила. Я спросила его, как он чувствует себя.
— Закис несколько, — сказал он со вздохом, — пора в экспедицию. Там я совсем другой человек.