В бумагах Дениса я наткнулась на запись, сделанную вскоре после премьеры: «Здесь ничего не прощают». Ясно, что Денис имел в виду театр, вечное ристалище, где неудаче нет снисхождения. Впрочем, где ее прощают? Другое дело, что на этих подмостках ты распинаешь себя под огнями прожекторов и тысячами глаз, что каждый неловкий шаг — на виду.
Мало где благодарят за былые заслуги, но в искусстве прошлые достижения становятся, как это ни странно, дополнительным аргументом в списке обвинений, — они как бы свидетельствуют о коротком дыхании, об ограниченных возможностях, об исчерпанности.
Жажда новых имен поистине неутолима, и в избавлении от привычных, тех, что на слуху, есть некое острое удовольствие. Будто сбрасываешь старую одежку и начинаешь новую жизнь. И будто мстишь за недавнее подчинение.
Все это неудивительно. Изумляет, как быстро прошел Денис путь от дебютанта до столичной знаменитости, уже успевшей несколько примелькаться. Безусловно, он был обязан этим тому, что стал не только явлением искусства, но и точкой пересечения общественных страстей. Это обстоятельство и катализировало и ускорило естественный процесс. Я уже писала, что Ростиславлев и его адепты много этому поспособствовали.
Но что же дальше? Разбирая заметки Дениса, я вижу, как он метался. Очень долго он всерьез думал о Грозном — пристрастие царя к лицедейству серьезно его занимало. То и дело он возвращался к его шутовству, к участию в игрищах, к издевательским проделкам и письмам. Мысленно он уже ставил охальное венчание Симеона Бекбулатовича на царство, приемы литовских послов и крымских гонцов, однако в конце концов отказался от этого замысла.
Думал и об «Оживших картинках». Ему хотелось развернуть перед зрителем целую вереницу лубочных героев — и Фому, и Ерему, и Парамошку. И мужика Пашку с братом Ермишкой. Закружить этот бесшабашный хоровод то в шуме гуляний, в мелькании лиц, в сумятице красок и звуков, то в трактире, то в банном пару. Он хотел обрушить на зал неунывающую, срамную, озорующую Русь, выворачивающую наизнанку освященный уклад.
В этой связи он часто задумывался о раешнике. Он видел в нем прежде всего его театральную природу. Рифма разрушала будни, преображала привычное, а что такое театр, как не преображение? (Как видите, к понятию преображения Денис возвращался неизменно — здесь вам есть над чем поразмыслить.)
Однако и старые лубки не ожили, не стали спектаклем. Лишь некоторые персонажи из них, как это уже бывало у Дениса, вошли в его новую работу, которая завладела им без остатка. Денис начал ставить «Дураков».
Я погрешила бы против истины, если б сказала, что эта работа была для меня совсем неожиданной. Однажды Денис обронил невзначай, что эта тема его задевает. Я рассмеялась и ответила, что это делает честь его чутью — такая работа обречена на успех. Он спросил, почему я так думаю. Я сказала, что уже потому, что это будет смешно и весело, главное же, что этот спектакль ответит ожиданиям публики. Между тем, при всем интересе к сюрпризам, зрительный зал ничто так не ценит, как соответствие своим представлениям. Во-первых, подобное подтверждение возвышает его в своих глазах; во-вторых, учитывает его подсознательную потребность оградить свой душевный комфорт. Всякий пересмотр дается трудно, а в этой теме он вряд ли возможен.
— Ты в этом убеждена? — усмехнулся Денис.
Я объяснила свою мысль. Я сказала ему, что если дурак стал одним из любимых народных героев, то относительность этого ярлыка очевидна. Ясно, что речь идет о личине, за которой скрывается весельчак и умник. Я попыталась, так сказать, исторически представить зарождение образа. Обстоятельства заставляли вертеться, чтобы устоять на ногах, и тут обличье этакого простофили было как нельзя более кстати. Совсем неглупая игра с жизнью, которая почти всегда была враждебна. Добровольный дурачок как бы внушал ей, что он мишень, не заслуживающая внимания, воробей, на которого, безусловно, смысла нет тратить ядра. Он понял, что среде важней обломать гордого, сильного, неуступчивого, что лишь от такой победы она испытывает удовлетворение, и вот он обманывал ее видимой доверчивостью и открытостью, покорной готовностью к любой беде.
А уж утвердившись в этой роли, дурак идет дальше, он становится сознательным шутом, он, смеясь, обличает; в а л я я д у р а к а, говорит правду. Он ведь дурак, что с него взять, он нищ, а потому независим.