Передо мной лежит исчерканный вдоль и поперек черновик его письма-обращения к труппе. «Дорогие друзья, — писал Денис, — милые мои странники, спутники мои по дорогам Руси и искусства! Грустно далось мне это письмо, да что ж делать? Поразмыслив наедине с собою, я пришел к убеждению, что сейчас я не могу вести наш театр, для этого нужно ясно понимать, куда идешь. Когда в свое время я позвал вас в путь, я был убежден, что мне все понятно. Передо мной было много волшебных ларцов и малахитовых шкатулок, с трудом вмещавших свои сокровища. Достать их на свет, отчистить от пыли, взглянуть незамутненным взором — такой я видел свою задачу. Я чувствовал, что в тех богатствах, которые таятся в народной истории, в народном творчестве, в народных обычаях, является и душа народная, не устающая собой удивлять.
В ней есть и то, к чему привыкли, и то, о чем мы давно догадываемся, есть и то, о чем мы не думаем. Мы собрались, чтоб не только воспеть ее, но и чтобы раскрыть возможно полнее. Есть цель художественная, без нее нет просветления, и есть цель познавательная, без нее нет развития. Лишь осознав себя, движешься вперед, избавляясь от того, что мешает.
Художник чаще всего исследует характер человеческий, он знает, что, минуя характер, не создашь тип. Очень может быть, что мы шли в обратном направлении, — стремились постичь общую суть, чтоб резче увидеть каждый характер. А возможно, я был исходно неправ и это стремление к конкретности не позволило мне увидеть целого.
Так или иначе, я понимаю, что вызвал законное недовольство, что я утратил ваше доверие и не оправдал ожиданий. Руководитель должен быть удачлив, от него должен исходить запах успеха. Только тогда он способен зажечь и поднять соратников на эксперимент, чаще всего непредсказуемый, но без которого немыслимо творчество.
Сегодня я не чувствую права подвергнуть вас новым испытаниям».
Это поистине драматическое письмо не могло быть написано тем Денисом, которого я, казалось бы, знала. Вероятно, если бы я прочла его тогда же, оно бы меня насторожило. Но и в самом отказе от театра, отказе от собственного детища, было нечто не вяжущееся с его натурой и даже противоречащее ей, нечто ненормально болезненное. И я конечно же была обязана понять, что с Денисом не все в порядке. Но мне и в голову не пришло, что Денис может быть нездоров, тем более что день ото дня тревожно ухудшалось состояние отца, и это лишало меня способности еще на чем-то сосредоточиться. Я с болью видела, как он слабеет, как старится дорогое лицо.
Врачи решительно потребовали, чтобы он прекратил концертную деятельность. Его первой реакцией на их ультиматум были растерянность и изумление.
— Вот, значит, как это все происходит, — сказал он мне, и я ощутила смятение в его голосе, взгляде, даже в поникшем носе с горбинкой, во всей его пластике — куда девалась ее стремительность, летучесть, победность? — Вот как все это происходит? Но как быстро… Как быстро все прошло. Просто смешно, Аля, ведь правда? Так долго чувствуешь себя молодым…
Я смотрела на него с жалкой улыбкой. Я отчетливо сознавала, что должна сейчас же найти слова, на которые мог бы опереться его уставший, дрогнувший дух. Но я этих слов не находила. И только физически ощущала, как сдвинулась под ногами почва, как разом накренился мой мир.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Однажды, примерно в середине марта, мне позвонили.
— Здравствуйте, говорит Зоя Романовна, — донесся чуть глуховатый голос.
Зоя Романовна звонила не впервые. В свое время, два или три раза, она передавала мне — очень четко и точно — поручения и просьбы Дениса. Я поняла, что это была либо секретарша, либо ассистентка, и отметила про себя, как вышколил Денис своих сотрудников. Когда я поделилась с ним этим наблюдением, он ничего не ответил, лишь усмехнулся.
Зоя Романовна сообщила, что Денис лежит в клинике с характерным диагнозом «сильное нервное истощение», сейчас ему, пожалуй, несколько лучше, появился некоторый интерес к происходящему. Она спросила меня, не хочу ли я его навестить, Денис был бы рад меня видеть.
Разумеется, я ответила, что приеду. Зоя Романовна объяснила — так же четко, как обычно, — когда и куда я должна явиться, назвала мне номер палаты и пожелала всего хорошего.
Несколько мгновений я сидела с трубкой в руке, пока настойчивые короткие сигналы не дошли до сознания и не напомнили мне, что разговор уже окончен. Так он болен?! Было б сразу мне догадаться! Не мог же Денис, которого я знала, всегда удивлявший своей неуемностью, вдруг добровольно сложить оружие. Мы сравнительно быстро постигаем ограниченность собственных сил, но выносливость ближних нам кажется безмерной, они ведь могут снести решительно все, и когда мы слышим о катастрофе, наше удивление еще сильней, чем печаль.