— Все-таки очень жаль «Родничка». Гуляев его не сбережет. Он ведь тупой, как сибирский валенок. — И тут же резко себя прервал: — Не мне, однако, судить кого-то. Я сам с усам. Что говорить…
Но меня порадовал этот всплеск. Все что угодно — раздражение, несправедливость, даже злость, лишь бы не эта отрешенность, которая так меня придавила.
Я спросила, кто его навещает.
— Что-то никого не хочется видеть, — сказал Денис — Был однажды Фрадкин. Уж очень шумлив. И вообще… слишком много жестикуляции. А что после драки кулаками махать?
Он снова погрузился в раздумье. В палату заглянула сестра.
— Надо идти, — сказала я. — Я приду еще. Хорошо, Денис?
Он кивнул и сказал:
— Я скоро выпишусь. Не первая на волка зима.
— Все-таки я еще приду.
Он махнул рукой, и я быстро вышла, думая, как бы не зареветь. Но — странно все-таки мы устроены! — выходя из корпуса, я ощутила, пусть всего на одно мгновенье, довольство здорового человека, который сам — на другом берегу.
Впрочем, возможно, то был неясный и непроизвольный защитный инстинкт. Тяжесть на сердце была такая, что я с трудом передвигала ноги.
Я не сделала и трех шагов по дорожке, ко мне метнулась какая-то фигурка, метнулась так судорожно и неловко, что в первый миг я испугалась. Но тут же узнала Наташу Круглову.
— Ну, что он? Как он? Ему лучше, правда? — заговорила она торопливо, слова наскакивали одно на другое, будто стремясь обогнать друг друга. — Скажите, как вы его нашли, он очень изменился? Действительно очень?
Щеки ее еще больше запали, стали еще бледней, — хотя куда же еще? — они были какого-то мертвенного цвета, словно у клоуна под слоем белил в некой печальной пантомиме, а в круглых смоляных глазах застыло странное выражение, мне почудилось, что она не в себе.
Я пыталась ее успокоить и в то же время внимательно ее разглядывала. И вдруг меня опалила догадка, сразу же ставшая уверенностью.
— Вы ждете ребенка? — спросила я.
Из губ ее вырвался невнятный звук, не то вскрик, не то всхлип, она его подавила и чуть слышно выговорила:
— Он не знает. И ничего не должен знать. Вы мне обещаете? Обещаете?
Неожиданно для себя я ее обняла, и, словно в ответ, под моей рукой затряслись ее острые, выпирающие лопатки. Она прижалась лицом к моему лицу.
— Обещаю вам, — пробормотала я.
Она пошла меня проводить. По дороге она сбивчиво рассказала, что ушла из «Родничка» «на лечение», но, видимо, туда не вернется, что-то оборвалось в душе. Она никогда не простит актерам, что, в сущности, они без протеста примирились с уходом Дениса, ничего не сделали, чтобы его отговорить. Никто, никто ему не сказал, что без него нет и не может быть театра, никто не бросился вслед за ним, не удержал, не лег на пороге. Предательство! Иначе не назовешь! Оно-то и подсекло Дениса, что бы ни утверждали врачи.
Бог ты мой, так быстро забыть, чем они все ему обязаны! Кто они были до встречи с ним? Гуляев, возглавивший теперь театр, лишь рад такому повороту событий, где-то кому-то он уж сказал, что Денис отошел от своей же программы и в этом причина всех неудач. Но и Прибегин все принял как должное! Что же говорить о других? Все испытывают, она уверена в этом, некое тайное облегчение, хотя и не желают в этом признаться. Отныне они не канатоходцы, а артисты московского театра и все у них будет «как у людей».
Вы, верно, догадываетесь, что сейчас я упорядочила ее речи, внесла относительную последовательность в тот лихорадочный монолог. Но можете мне поверить на слово, продраться сквозь этот неуправляемый поток восклицаний и междометий, несвязных выкриков, рваных фраз, стоило немалых усилий.
Вулканическое существо! Вот так, должно быть, она извергалась на обсуждении «Аввакума». Но о том, почему они расстались, Наташа почти не говорила. По ее словам, все это было и естественно и закономерно.
— Я не тот человек, который ему нужен, — повторяла она, не сводя с меня глаз, будто стараясь уговорить меня. — Но, когда он сказал, что я нужна ему, не спорить же было?! Раз нужна, так нужна. Он просто-напросто ошибался, ему так казалось, тут нет вины. Вы подходили ему много больше, я об этом ему говорила. Я могла только слушать его, все, что от него исходило, мне казалось необыкновенным. И я знаю, что так оно и есть. Но ведь необыкновенное всегда под угрозой. Я должна была остеречь его, но я не знаю, как это делается. Я только сходила с ума от восторга. И не сумела его уберечь. Камышина мне однажды сказала, что от женщины много зависит. Всё правда, я перед ним грешна.
Домой я вернулась почти больная. В столовой я застала Багровых, они пришли навестить отца, и дожидавшихся меня Ганина с Бурским. Отец полулежал на тахте, ноги его были прикрыты пледом. Ольга Павловна разливала чай.