А стоило бы понять это т а й н о е, постичь наконец, что тебя точит, с утра до ночи, с детства до старости, и почему тебе недоступно то, что доступно всем другим?
Какая теплынь! Цветут каштаны, кремовые продолговатые тельца в нежной изумрудной листве… Хотел проехать к Сабуровской крепости, там некогда был крепостной театр, и не доехал, дорога — жуть! Но как хорошо было вокруг! Подрагивают дубки на ветру — дрожат светло-зеленые листики в частых махоньких ноготках. Всюду белый и желтый цвет. Белый — от нашей буйной черемухи, видела б ты, как она разрослась! А желтый — этот от одуванчиков. Самый стойкий в мире цветок (маленький оловянный солдатик!) — пробьется даже через асфальт.
Не правда ли, достойный пример? Но пока я стою в вокзальном здании и неотрывно смотрю на доску, на которой весьма подробно размечено движение пригородных поездов. «Светлая жизнь» — туда десять копеек, туда и обратно двадцать копеек. Но зачем же обратно? Хочу лишь туда, пусть это стоит дороже, чем гривенник.
Дует пустотою, мой друг. Завтра вернусь в дом на пригорке. Михайловна мне его отписала, я обязан его принять. (Я никогда тебе не рассказывал, как однажды я заревел, услышав марш, который гремел во всю мочь из заколоченного домишки? Хозяин, уехавший навсегда, забыл в спешке выключить радио.) Бумажные хлопоты займут дня три. Потом проведу два дня у тетки (в знаменитом саду!), потом — в Москву. А что меня ждет в ней, никто не ведает. Я — меньше всех. Но, так или иначе, вопреки всему я намерен выплыть. Довольно потворствовать своему норову. Он сыграл со мною скверную шутку. Я не должен был отдавать «Родничок». Не смог создать рыцарский орден и — спасовал. Безответственный жест безответственного мальчишки. За это ты вправе меня презирать.
Отныне я буду самим собой. Ни оружием, ни орудием. Мои замыслы требуют всех запасов. А они не исчерпаны. Я готов побороться. Я не выдохся. И, во всяком случае, знаю, чего ищу и хочу.
Знаю и то, что теперь придется рассчитывать на себя одного. Тем лучше. Меня это вдохновляет.
Пусть ты слаб и пусть всякий раз переоцениваешь свои силенки, пусть удача от тебя отвернулась — надейся на одного себя. На т о г о не надейся. Т о т далёко — ему наших свечек не видать».
Я читала, захлебываясь от слез. Я уже знала: ровно неделя, как Дениса нет больше в живых.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Долгое время я просыпалась от одного и того же сна: какой-то корабль былых времен, то ли фрегат, то ли бриг, расколот надвое ураганом и вот, кренясь обрубленным боком и захлебываясь волной, с протяжным человеческим стоном зарывается в водоросли и песок.
Эта картина кораблекрушения, откуда-то вычитанная в детские годы, а может быть, тогда же рожденная разыгравшимся воображением, неотступно стояла передо мной.
Как написала тетка Дениса, он решил выкупаться в Цоне. Старик Кузнецов его видел последним. Он и понял, что Денис утонул, — заметил на бережке одежду. Тело нашли только сутки спустя, его отнесло далеко от места. Причиной был мозговой спазм, настигший Дениса во время купанья. («Смерть завидная, да уж слишком ранняя», — задумчиво проговорил отец.)
Я долго была сама не своя, и чаще всего мне вспоминался мартовский вечер, когда мы с Ганиным пришли в «Родничок» и к нам метнулся голубоглазый человек с прядкой, свалившейся на лоб. А потом память мне все подбрасывала то одну, то другую сцену, то словечко, то жест, то взгляд. Очень четко я слышала его интонации, мне всегда нравился его голос. Я сказала отцу, что слишком трудно оставаться с памятью наедине. Отец только вздохнул: «Пройдет…»
Мне захотелось прочесть друзьям последнее письмо Дениса. Мне это казалось необходимым. Пусть оно адресовано мне, в нем сказано слишком много важного, чтоб оно пылилось в моих бумагах. И, когда я читала его, мне чудилось, что в нашей столовой сейчас Денис — волнуется, сердится, убеждает, — так ясно я слышала его интонации с их неожиданной сменой ритмов — от длинных периодов до резких выкриков.
Никто ни разу меня не прервал, даже Бурский, привыкший комментировать походя. Да и потом заговорили не сразу. Лица были хмуры и строги.
Молчание нарушил Багров. Он словно выталкивал из себя короткие рубленые фразы. Казалось, он вколачивал гвозди.
— Искусство — это минное поле. Жизнь легче прожить, чем его перейти. Мало шансов вернуться целым. К тому же оно не склонно к взаимности. Чем ты неистовей, тем оно холодней. И на выслугу лет не стоит надеяться. Удачи приходят в начале пути. Как поощрение, как приманка. А в нашем возрасте они редки. Поэтому-то мы не торопимся. Единственная защита — процесс. — После маленькой паузы он заключил: — Мостов был слишком нетерпеливым.