— Ну, эта себя не заставит ждать, — Багров положил на стол газету. — Прочли небось статью Ростиславлева?
Оказалось, никто ее еще не видел. Бурский вызвался быть чтецом.
Наверно, нет нужды напоминать вам этот талантливый некролог. Ростиславлев писал, что путь Дениса был сложен, порой противоречив. Но разве известен большой художник, избежавший противоречий? Суть его творчества в том, что оно оставило необычайно яркий и — главное — н е о б х о д и м ы й след. Есть замечательные дарования, которые делятся своим богатством. Денис сделал значительно больше — он открыл нам, как богаты мы сами. Он — из тех, кто смог повернуть наш взгляд в сторону нашей собственной совести. («Совесть — любимая категория», — тут же прокомментировал Бурский.)
Статья заканчивалась убеждением, что творчество Дениса Мостова нужно тщательно изучать. Его значение очевидно, и даже известные всем ошибки приобретают особый смысл — они облегчают путь другим. Покойный уже потому был художником, причем удивительно самобытным, что «знал одной лишь думы власть». Ей он служил своим искусством, ей он посвятил свою жизнь, такую короткую и прекрасную. Теперь, когда его больше нет, его наследие — достояние всей нашей культуры, но этого мало, оно непременно должно стать действенным и острым оружием.
— Итак, Денис перестал быть Денисом, он стал аргументом, — сказал отец.
— И приобщен к лику святых, — кивнул Бурский.
— Привилегия мертвых, — развел руками Владимир Сергеевич.
— Вас-то канонизировали еще при жизни, — не удержался Александр.
Багров ничего ему не ответил.
Ганин сказал с неожиданной страстностью:
— Когда я помру, пусть мне оставят привилегию живого: хулу. Прошу уважать последнюю волю.
— Черный юмор, — поежился Багров. — Вы не находите?
Ганин не ответил. Его лицо, заметно похудевшее в последний год, лицо немолодого мальчишки, было насупленным и угрюмым.
Вскоре после этого вечера мне позвонила Зоя Романовна и попросила с нею встретиться «по делу, связанному с Денисом Алексеевичем». Этот звонок меня растрогал, я подумала, что преданные сотрудники, оказывается, не полный миф. Есть и такие — с уходом шефа (причем не только с места работы) их верность не испаряется в воздухе. Я пригласила ее к себе, на следующий день она приехала.
Договорились мы с ней к восьми, и когда раздался звонок, я взглянула на циферблат и восхитилась — ровно восемь! Я вспомнила, как говорила Денису, что он «вышколил свой персонал».
Я открыла дверь почему-то волнуясь. На площадке стояла невысокая женщина, лет этак сорока с небольшим, с приятным, но бескровным лицом какого-то пепельного оттенка. На ней был легкий черный костюм под стать волосам дегтярного цвета, разделенным прямым пробором и схваченным на затылке узлом. В руке ее была желтая сумка настолько внушительных размеров, что смахивала на чемодан. Мы поздоровались.
В столовой она без предисловий сказала, что принесла бумаги, оставшиеся от Дениса.
— Ими уже интересовались, но я решила, что будет лучше, если они перейдут к вам. Денис Алексеевич о вас отзывался с большим уважением и теплотой.
Эти столь лестные слова прозвучали в ее устах очень строго.
Я чувствовала себя растерянной и смущенно поблагодарила ее. Она не ответила и деловито распахнула свою громадную сумку. Только сейчас я поняла, почему она так объемиста. В ней было несколько толстых папок.
Я их раскрыла. Три общих тетради, два десятка писем (слегка покраснев, я увидела и свои конверты) и целая куча отдельных листков, исписанных вдоль и поперек его энергичным, стремительным почерком, — все это были по большей части отдельные, короткие записи, почти не связанные меж собой.
— Ну, вот и все, — сказала она.
Я предложила ей поужинать. Она отказалась. Чашку чая? Нет, к сожалению, она спешит. Мы прошли в прихожую. Она пожала мне руку и сказала, что отныне спокойна. Но глаза ее были так суровы, что мне вдруг стало не по себе.
Я ответила ей, что, в свою очередь, благодарю ее за доверие, но еще больше — за ее отношение к Денису Алексеевичу и его архиву.
Немного помедлив, она ответила:
— Так и должно быть. Я его вдова.
И сразу ушла, не дав мне опомниться.
Не раз я задумывалась о незнакомке, с которой Денис был «связан узами». Я предлагала сама себе всевозможные варианты. Переходила от самых лестных до самых невыгодных для нее заключений. То представлялась почти нереальная, почти монашеская натура, склонная к жертвенности и отшельничеству, то рисовалась авантюристка, имеющая свои тайные цели. Но мало-помалу Денис приучил не прикасаться к этой теме. Я убедила себя, что такт и похвальная деликатность запрещают мне проявлять интерес, тем более что так нам было удобней. И все же я не могла забыть об этом факте его биографии. Теперь, увидев воочию ту, кого Денис так тщательно прятал, я попросту испытала растерянность. Что значил этот странный союз? На каких условиях он был подписан? Почему эта женщина, которой нельзя было отказать ни в гордости, ни в достоинстве, пошла на такой непонятный брак? Мне оставалось искать ответ в некой магии, присущей Денису. Есть души — они устоят перед силой, но идут в добровольное рабство к таланту. Да ведь я и сама ощущала вполне унизительную зависимость.