Допускаю, что я несправедлива, но кто пережил сходное — меня поймет.
Наконец выпускные экзамены кончились, что позволило мне вздохнуть с облегчением — много сил они отняли у отца. По обыкновению, у нас собрались его дипломированные ученики, было и несколько педагогов. Отец любил эти вечера, и я хотела доставить ему удовольствие. Я вглядывалась в оживленные лица, прислушивалась к обрывкам фраз и обнаруживала в себе какое-то старческое волнение, непонятное в мои годы. Я посмотрела на отца, его лицо было печально. Я тихонько пожала его руку. Он не удивился ничуть, мы были с ним как два заговорщика, связанные одною тайной.
Произнесено было много тостов, педагоги выступали охотно. Обращаясь к бывшим ученикам, а теперь к своим молодым коллегам, они говорили о великом деле, которому отдана отныне их жизнь и которое потребует ее без остатка.
Когда наступил черед отца, он так долго не начинал, что вокруг даже начали перешептываться.
«Что с ним?» — подумала я с тревогой.
Наконец он заговорил:
— Вы, конечно, знаете, что я скажу вам. И что вообще могут сказать почтенные люди вроде меня. Если они прочли несколько книжек, то непременно вспомнят Сенеку: «Время — единственное, что нам принадлежит, и это единственное наше достояние мы готовы безжалостно раздарить каждому встречному». Если оратор — не эрудит, он все равно скажет то же самое. Есть сферы, где личный опыт сливается с общим. Достигая известного рубежа, человек возвещает: цените время!
Я скажу похожее, но не совсем то. И вообще — скажу не о музыке, слишком много я вам о ней говорил в эти годы. Жизнь не замыкается клавиатурой, хотя нам с вами трудно это признать. В жизни всему отыщется место и решительно все требует времени, которое, как сказано, нужно ценить.
Так вот, те из вас, кто честолюбив и намерен покорить мир, который они скромно зовут «местом под солнцем», те должны безоговорочно следовать этому мудрому совету. Берегите время, жадно тряситесь над каждой отпущенной вам минутой, будьте всегда скупыми рыцарями и цените мгновенье на вес золота. Наполняйте его работой, усердием, усилием, самоотречением. Стисните зубы — и вам воздастся, вы получите то, чего пожелали.
Но тем из вас, кто беспечен, легок, простосердечен, я скажу иначе: не насилуйте собственной природы, живите, повинуясь своему существу, меньше — будущим, больше — настоящим, не пестуйте наполеоновских замыслов, не взваливайте на плечи непомерной ноши. Пусть девушки любят не слишком мудрствующих, зато надежных молодых людей, а юноши — добродушных девушек, далеких от занудства и мировой скорби. Будьте порядочны с друзьями, благожелательны к ближним — воздастся и вам. Проживете достойно и жизнерадостно. Помните, что добро всегда молодо, хотя и может выглядеть старым. Зло всегда старо, хоть может выглядеть молодым. Впустите его — и вы быстро засохнете. Есть еще одно небесполезное правило. Следуя ему, по крайней мере, можно избежать опасности показаться пошлым — не пыжьтесь и никогда не осмеивайте того, чего не дано вам понять. Все понимать — необязательно, нет ровно никакого стыда, если вам что-то не проявилось. Каждый должен быть только собой. Может быть, самую малость лучше. Быть собой — великое счастье, ни с чем не сравнимое достоинство. Я глубоко уважаю тех, кто верен себе и своей сути.
Слушателям речь отца понравилась, хотя я не уверена, что они ее приняли. Молодость не признает умеренности, в особенности, если ей выпало греться у костра искусства. Здесь свой отсчет — вторых не жалуют, все — первые.
Но и старшее поколение было несколько смущено. Мысли, высказанные отцом, лишь отдаленно вязались с призывами, прозвучавшими в этот вечер. К отцу подплыла дама-профессор, читавшая историю музыки, женщина важная и титулованная, привыкшая себя уважать и требовавшая от прочих того же.
У нее были пухлые руки и щеки, только губы были неестественно тонкими.
— Оригинален, как всегда, — она натянуто улыбалась. — Но вы дали щедрую индульгенцию возможной инертности и духовной лени. Артист должен жить напряженной жизнью.
— Он не должен, — мягко сказал отец. — Он либо живет ею, либо нет.
— Парадоксалист! — улыбнулась дама, попытавшись не без кокетства сложить свои узкие губы сердечком, из этого, впрочем, мало что вышло. — Кстати, вы видели мое выступление?
«Видели» — ибо накануне она выступала по телевидению. Я видела. Она так надувалась, так изображала значительность, с таким пророческим озарением возвещала копеечные прописи, что я едва не разбила пепельницей бедный неповинный экран.