Я ошиблась. Не то чтобы нас ждала враждебная или холодная встреча, ей было попросту не до нас. Отныне она была неспособна хоть как-то дробить свое внимание. Наташа могла существовать лишь в состоянии неделимости. Будто уткнувшись в одну точку, ничего, никого не видя, не слыша. Она была рождена служить, растворяться, дарить свою жизнь. Все, что захватывало ее душу, становилось как бы ее естеством. Не только дорогим и родным — ею самою, и не иначе. Е е «Родничком», е е Денисом. И уж тем паче — е е ребенком.
Подобное отречение от своей личности, разумеется, можно и осудить. Мы ничего так не уважаем, как знаки отличия, особенно те, которые нас отделяют от прочих. Мы так бережем их и культивируем, что всякое невнимание к ним в лучшем случае может вызвать только презрительное сочувствие.
Но я почему-то не ощущала преимуществ своего положения.
Для всех нас и, сколь мне ни больно сознаться, в известной мере и для меня, Денис уже стал воспоминанием, для кого — больным, для кого — скандальным, для кого — тепловато-лирическим. Но для этого странного существа Денис остался реальной жизнью, причем единственно реальной, ибо собственная ее жизнь кончилась, вместе с любимым пошла ко дну. Я вдруг отчетливо поняла, какой выношенной, исступленной болью вскормила она свою протопопицу в злополучном спектакле об Аввакуме. То была ее клятва: «Добро, Петрович…» И впрямь: «До самыя до смерти…»
И мужичок с ноготок в кроватке, беспомощный пискун, был Денисом не только по имени, унаследованному от отца. Я понимала, что для Наташи переселение души, продолжение жизни — не метафора, не поэтическая вольность, даже не вера с ее торжественностью, а самая бытовая подлинность. Сейчас перед ней был тот самый Денис, но целиком от нее зависящий, наконец принадлежащий лишь ей.
Легко было предсказать ее будущее, и было не по себе при мысли, что станется с ней, когда мальчик вырастет, откроет свой собственный белый свет. Вовек она не даст ему права на самоопределение. Я словно увидела завязь неизбежной трагедии и кривую усмешку времени.
Я смотрела на сморщенную, розовую, точно резиновую мордашку и вспоминала письмо Дениса: «Будь сын у меня, я внушил бы ему…» Вот он, сын, но не очень-то я уверена, что Денис мог чему-либо научить, слишком был он непредсказуем, даже для самого себя. Впрочем, все отцы ограничены в своих возможностях передать опыт. Дети сами учат себя, иногда они учат нас. Но вряд ли вы со мной согласитесь.
Заговорили о «Родничке», и я увидела, что Наташа так же непримирима, как прежде. Она просит переменить тему. Она ничего не хочет знать об этих предателях и изменниках, которые утратили цель, яростно обвиняют друг друга и бражничают больше обычного. Но в полном противоречии с этой преамбулой она засыпала нас новостями — правда, многие были уже известны.
Спектакль Гуляева не имел успеха, Рубашевского пригласили в Малый, Прибегин тоже смотрит на сторону. Сейчас Гуляев готовит программу — не то представление, не то концерт, добивается гастрольной поездки. Вновь крен в этнографию как таковую, а ведь Денис всегда говорил, что это лишь почва, на ней нужно строить а не топтаться, всё можно вытоптать. У ансамбля — одни задачи, у театра — свои, их путать нельзя. Но ведь она Гуляева знает. Нет у него ничего за душой, кроме плохо усвоенных статей Ростиславлева, фанатизма и лютой жажды командовать. Нет, она туда не вернется.
Запищал Денисик. Она выжидательно взглянула на нас — пора кормить его грудью. Мы поняли, что сейчас мы лишние. Можно ли ее навещать? Разумеется. Она будет рада.
Когда мы вышли. Ганин вздохнул:
— Трудно будет мальчишке жить. Очень уж непростые родители.
Я поразилась, и я — о том же! Ганин усмехнулся:
— Остается надеяться, что парень пойдет в какого-нибудь пращура. Так бывает чаще всего.
— Жаль, если от «Родничка» ничего не останется, — сказала я без видимой связи.
— Возможно, Наташа сгущает краски, — предположил Борис Петрович. — Уж очень она ожесточена. Что актеры погуливают, так это, знаете, почти профессиональный признак. Едва Петр Первый создал в Москве какое-то подобие театра, лицедеи стали буянить. «Непрестанно по гостям в нощные времена ходя пьют».
— Трудно приручить скоморохов, — сказала я с вымученной улыбкой.
— Все можно, — Ганин махнул рукой. — Даже сатиру приручали. Прибирали и скоморохов к рукам. В сущности, кто такие халдеи? Дело не в господах артистах, проблема — в Гуляеве.
Он был прав. Я много думала о человеке, сменившем Дениса, — мысли были невеселы. Что такое сила без нежности? Без трепета? Без всего того, что некоторые считают слабостями? Цель у Гуляева была, Получить театр. Само собой в интересах дела.