— Да, конечно, — кивнул в этом месте Ганин, и губы его иронически дернулись.
— Допустим даже, что он был искренен, — сказала я, — или убедил себя в этом. Но цель достигнута. Что же дальше? Цель всегда должна быть за горизонтом…
— Если вам доведется встретиться, не вздумайте объяснять ему это, — Ганин прервал мои рассуждения. — «Этому народу что-то втолковать — все равно что в воду гвозди забивать».
Я вновь отметила про себя, что он становится все раздражительней.
Мы подошли к его «Запорожцу», дожидавшемуся нас за углом, он не без труда в него втиснулся и недовольно проворчал:
— Драндулет для таких березок, как вы, и уж никак не для нашего брата.
Он аккуратно вел машину, но я чувствовала на себе его взгляд. Наконец он осторожно сказал:
— Вы непозволительно печальны. Надеюсь, не я тому причиной?
— Все вместе, — сказала я. — Грустно, вы правы.
— Пожалуйтесь, — предложил он просто.
— Нет, — покачала я головой. — Покойная тетка уверяла, что жаловаться — «не дворянское дело».
— Поедем ко мне и выпьем винца, — сказал он подчеркнуто небрежно.
Я согласилась. Все слишком сошлось, мне трудно было остаться одной. То я видела перед собою сморщенную пунцовую мордочку, то голубые глаза Дениса. Думала и о своем отце, переменившемся так заметно, и о том, как я жила на Ордынке и как пустеет Неопалимовский, — много всего уже позади, и как непрочно и зыбко все сущее!
Я была благодарна Ганину за то, что он был со мной у Наташи, за то, что он со мною сейчас. И может быть, — каково это выговорить и тем более написать! — я подсознательно стремилась отсрочить возвращенье на дачу. Знал бы отец! А быть может, и знал.
В квартирке Ганина было прибрано, многолетнее холостячество приучило его к порядку. Но много валялось нотной бумаги — в самых неподходящих местах. И на каждом месте что-нибудь начатое, скопление нот на первых линейках — будто бы нехотя брошенных в мир и сразу же задохнувшихся звуков.
Мы ритуально продегустировали бордовую тягучую жидкость. Он — сидя в продавленном кресле, я — стоя, прислонившись к роялю, занимавшему половину комнаты. Потом он поднялся, отставил стакан и медленно подошел ко мне.
Я сказала с нервным смешком:
— У вас торжественный и угрожающий вид.
— Можете говорить что угодно, — откликнулся он не слишком приветливо. — Я долго устраивал чужое счастье. Пора подумать и о себе.
Можно было еще отшутиться. Но, точно задирая его, я провела мизинцем по впадинке, раздваивавшей его подбородок.
Он меня обнял, да так крепко, что пространство между нами исчезло, а время замерло. Я вдруг поняла, как давно я этого ждала и хотела. И только вымолвила:
— Сдаюсь.
Когда Ганин повез меня на дачу, уже темнело, за кольцевой дорогой нас настиг вечер. От летевшей земли, от нахохлившихся лесов несло прохладой, предвещавшей осень.
Я прижалась щекой к его плечу, чувствуя усталость и счастье. Я твердо знала — все, что случилось, было верно, даже необходимо в равной степени и мне и ему, и я снова была готова к жизни.
Лишь когда мы свернули на тихую улочку и я увидела у калитки неподвижную фигуру отца, сердце мое болезненно сжалось.
— Прости, папа, — сказала я, — ты не очень поволновался?
— Ну что ты, — он меня остановил, — спасибо, что привезла гостя.
— Я не гость, а таксист, — бормотнул Ганин.
Мы прошли в комнаты. Я видела, что Борис испытывает неловкость, и это наблюдение меня порадовало. «Вечно мальчишеское», всегда проступавшее в его лице, сейчас обнаружилось в его смущении. Казалось, его пробирает страх, что отец все поймет и надерет ему уши. Но почти сразу же он заметил перемену, случившуюся с отцом, и она его, видимо, поразила.
— Как самочувствие, Георгий Антонович? — спросил он подчеркнуто бодрым голосом.
— Было лучше, а будет хуже, — отец старался попасть ему в тон. — Настало время четвертой музыки.
Ганин посмотрел вопросительно, и отец напомнил, что древние греки различали дорийскую музыку, возбуждающую отвагу, фригийскую — музыку торжества, эолийскую, приносящую нам блаженную умиротворенность, и лидийскую — в этой звучит тоска.
— В общем-то, в этой классификации отражена вся наша жизнь. Юность с ее отчаянной смелостью, зрелость, когда мы весело празднуем наши победы и достижения, осенние годы с их потребностью в заслуженном равновесии духа и старость с ее печальной бессонницей, когда посещают дурные мысли. Недаром уже давно замечено, что музыка — процессуальна.