— Замечено и другое, папа, — сказала я с натужной беспечностью, — все врут календари.
— Ну, не все, — он мягко покачал головой. — Лидийскую музыку слышишь ясно.
Мы старались говорить несерьезно о самых серьезных на свете вещах, старались пошучивать и посмеиваться, и поэтому были неестественны. Отец, должно быть, это почувствовал и стал расспрашивать о Наташе. Я сказала, что ее озлобление меня огорчило. Отец кивнул.
— Да, зло старит, и преждевременно старит, — повторил он то, что уже говорил молодым музыкантам у нас дома. — А ведь, в сущности, оно следствие слабости.
Ганин с сомнением усмехнулся.
— Слабость, потерявшая разум, это уж сила, поверьте на слово. И добро бы она сама страдала от этого помраченья. Куда там! Худо приходится от нее миру.
— Вы что-то смутны в последнее время, — сказал отец, — я ведь приметливый. Что вы пишете?
Он попал в больное место.
— Ничего не пишу, — Ганин насупился. — Вообще надоело святое искусство. Делу — время, потехе — час.
— Что это значит, «потеха» и «дело»? — спросил отец. — Понятия не полярные. Такая меж ними текучая грань… Сегодня — потешные полки, а завтра — армия под Полтавой. Нет, потеха — серьезная вещь. Игра незаметно становится делом, а дело перестает быть игрой.
— Очень может быть, — сказал Ганин мрачно, — но когда я слушаю музыку, я часто испытываю раздражение.
— Вам, композиторам, нелегко. Уж очень зависите от нашего брата, — сказал отец. — А мы — эгоисты. Слишком выпячиваем себя. Я только сейчас стал понимать, как надо играть Шопена.
— Ну, это оставьте… — возразил Ганин, — всему есть предел. Даже требовательности.
— Я не кокетничаю, — сказал отец. — Мы заслонили его нашим тщеславием, демонстрацией собственного богатства. Поймите, подлинно большое явление предполагает очерченный круг, за который у нас нет прав выходить. Если бы воротить время! Только сейчас начинаешь догадываться… догадываться о самом важном…
Когда отец говорил об очерченном круге, я вдруг, по странному ходу мыслей, подумала, что я поняла, отчего у Гуляева не ладится дело.
В сущности, он не имел ничего, кроме само́й программной идеи, слишком общей, слишком расплывчатой. Чтоб перейти в эстетический ряд, видимо, необходимо решить основную художественную задачу — сперва ограничиться, затем углубиться.
Когда я сказала об этом вслух, Ганин с досадой махнул рукой:
— При чем тут Гуляев? Это ж воитель. В искусстве одаренные трудятся, а бездарные борются. Давно известно. Я убежден, Георгий Антонович, напутствие, которое вы написали на той стене, в кабинете Мостова, закрасили давным-давно.
— Но ведь Гуляев совсем не бездарен, — сказала я, пожав плечами.
— Будь по-вашему, — способный квадрат. Кой черт ему думать об ограничении? Он сам ограниченный господин.
Я вспомнила, как тогда, в клинике, Денис сказал о своем преемнике: «Он тупой, как сибирский валенок» — и вдруг передо мною мелькнула укрощенная прядка над бледным лбом.
Но этот острый укол памяти тут же стерся. Все, что тревожило, даже усталый взгляд отца, было в тот день не слишком действенным. Я пишу вам об этом и даже сейчас чувствую, как стучат виски, приливает кровь, а знакомая железка с зазубринками все въедливей вгрызается в сердце. Дорого дается мне моя искренность, но я обещала себе не кривить душой и не стараться себя подкрасить. В душе была озорная радость, и, глядя на Бориса, я видела, что он испытывает то же самое. Нам и спорить было приятно. От этого открытия стало весело.
Отец задумчиво сказал:
— Бывают периоды, когда этикетность искусства в большей цене, чем само искусство. Приоритетно то, что оно обозначает, а не то, что оно есть. Для Дениса такой поворот стал роковым.
— Еще бы, — буркнул Ганин, — ведь он был не знак, а звук.
Я пошла его проводить. Он попросил:
— Позвоните завтра.
— Будьте спокойны, — я рассмеялась. — Еще бы мне вам не позвонить…
Мы торопливо поцеловались. «Точно дети», — подумала я.
Когда я вернулась, отец сказал:
— Хорошо бы тебе выйти за Ганина. Он немножечко невропат, но, по-моему, в допустимых пределах.
Я обняла его:
— Хочешь сбыть меня с рук?
— Хочу, — ответил он вдруг серьезно. — Мне было б спокойнее за тебя.
Я постаралась не заметить тайного смысла этих слов.
— Брак — институт несовершенный.
— Но люди другого еще не придумали, — грустно развел руками отец.