Я пошла приготовить ужин, а когда вернулась, отца не было в комнате. Оказалось, что он уже в постели. Он лежал на спине с книгой в руке, но не читал, — как обычно в последнее время, словно бы всматривался в потолок. Я почувствовала знакомый страх и спросила его:
— Ты не будешь ужинать?
— Что-то не хочется. Я устал.
— Ты заснул бы, пана.
— Тоже не хочется. Знаешь, Аленька, мне всегда казалось, что сон — это маленькое самоубийство.
— Что за фантазия?! — я всплеснула руками.
— Нет, в самом деле, но собственной воле на какой-то срок уходишь из мира.
Он все еще пытался шутить, но глаза его, почти вовсе утратившие свой лукавый цыганский блеск, выдавали томившую его тревогу. Я села в его ногах и спросила:
— О чем ты думаешь, когда так вот смотришь?
Он захотел меня успокоить:
— Не знаю, о всякой ерунде. — И, улыбнувшись, сказал неожиданно: — Все беды от пылкого воображения. Где-то читал я об ужасе смерти, который охватывал вдруг Державина среди пиров… Быть поэтом опасно. Насколько все же мудрей старуха, о которой тебе писал Денис — Приподнявшись на локте, он напомнил: — «Смертушка сгребет, ума не будет, — пужаться неча…» Ах, умница! Самое замечательное, что так же себя утешал Толстой. Другие слова, а смысл тот же. Одинаково укрощали страх. Но как поразительна эта общность меж старой необразованной женщиной и все постигнувшим великаном. И сколь о многом она говорит.
— Зачем ты об этом? — я взяла его руку и прижала ее к своей щеке.
— Я заканчиваюсь, — сказал он негромко.
Я прервала его:
— Ты будешь жить долго…
— Я не о том, что умираю, — он поморщился с некоторой досадой, — дело хуже, я вымираю. — И, видя, что я его не поняла, добавил с насильственной улыбкой: — Я вышел в финал, а это значит — хоронить каждодневно то, что любил.
Я должна была что-то сказать, возразить, но слова почему-то не находились. Всё привычное, что шло на язык, удручало мелкостью и заурядностью. Поэтому я сидела молча и только гладила его руку, проклиная себя за это молчание.
— Занятно, — вдруг прошептал отец.
— Что занятно, папа?
— Да вся карусель. Оказывается, мы не взрослеем. Никак не поверишь, что общий закон распространяется и на тебя. И только спрашиваешь: неужели? Да быть не может! И это — я? Уже не малыш, уже не мальчик с нетерпеливыми глазами, а износившаяся плоть. И это моя не чужая — жизнь являет собой не вечно новое и загадочное, а ясное и завершенное, сюжет, который можно рассматривать и оценивать со стороны. Нет, — и голос его осекся, — нет, невозможно, бесчеловечно! И хоть бы кто-нибудь объяснил, откуда в этом комочке глины такая способность ждать и страдать.
Я слушала, внутренне холодея. Что должно было произойти, какие пропасти он увидел, чтоб он, который больше всего боялся выглядеть патетичным, выплеснул эту тайную боль? Должно быть, уж много дней и часов он мечется в своем одиночестве, смотрит на стены и потолок и так же, как нынче, просит ответа.
— Что мне сделать? — спросила я.
Но он уже пожалел о своей несдержанности.
— Иди спать, Аленька, — проговорил он. — Поздно.
Я поцеловала его в лоб и вышла. Но не легла. Я долго сидела за столом и пыталась собрать свои мысли. Но это плохо мне удавалось. Слишком насыщен был этот день, много всего в нем перемешалось.
Я прошла на веранду, спустилась во двор, подошла к калитке, толкнула ее и вышла на затихшую улицу. Она была пуста и темна.
Тишина была такой полновластной, что, казалось, она и была тем пределом, к которому рвется наш смертный дух. Все в ней было тайной и знанием, вечным движеньем и вечным покоем.
Небо стало смолисто-черным, и лишь одинокая звезда тускло светила над головой. Но я понимала, что эта мгла была чуткой и зрячей, что я ей открыта. Легкий ветер потрогал кусты и травы и пробежал по моим плечам. Стало зябко от собственной незащищенности. Я поежилась и пошла в дом.
Было тихо. Из комнаты отца пробивалась багровая полоска. Очевидно, он так и заснул за книгой. Я подумала, не зайти ли к нему погасить невыключенный ночник, но у самой двери остановилась, побоялась, что спугну его сон.
И внезапно услышала его голос.
— Аля, — явственно произнес отец.
Не пойму отчего, но мне почудилась удивившая меня торжественность. Я вошла к нему и подошла к постели. Он внимательно на меня смотрел, и во взгляде его, так же как в голосе, было что-то новое и необычное.
— Ты звал, папа? — спросила я.
Он не ответил.
— Что с тобой? — повторила я чуть встревоженно.
Он молчал по-прежнему. И я не сразу поняла, что он от меня ушел.