…Прошло время, и боль моя притупилась. За это я себя не браню, — как бы могли мы жить на свете, если б она не унималась? Но почему в ту прощальную ночь я не нашла целебного слова, не сказала ему того, что он ждал? И до сих пор я сжимаю зубы, чтобы не застонать, лишь вспомню тот в потолок устремленный взгляд.
Только теперь я поняла, что больше всех и больше всего он любил меня, даже больше, чем музыку. И сколько забот я ему принесла! В последние годы — и огорчений. Так часто в этих противостояниях я оказывалась не рядом с ним. А он, мой «последний гуманист», легко прощал и эту неверность, такую обычную для детей.
И я никогда уж ему не скажу, кем он был для меня, что значил. Не пожалуюсь, не проглажу душу. Не увижу ни этой львиной гривы, ни носа с горбинкой, ни маленьких рук. И чем больше я это понимаю, тем сильнее мне хочется разжать зубы и кричать в голос, кричать дурным криком, требуя у кого-то ответа, которого не дождался отец.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Смерть отца была не последней в том черном году. В октябре я узнала о гибели Фрадкина, потрясшей меня своей нелепостью.
В начале осени он уехал с группой студентов на Алтай, где, как он рассказывал, сохранились интересные свадебные обряды.
На одной из свадеб и случилось несчастье. Возлияния разожгли страсти, — гости стали сводить давние счеты. Заварилась остервенелая драка. Фрадкин кинулся разнимать, упал и ударился головой об пень. Все кончилось страшно — его не стало.
Печально я встретила Новый год. О будущем я почти не задумывалась, все оглядывалась назад. И видела — молодость миновала, начинается четвертый десяток, утрат и разлук было с избытком, а сколько их еще меня ждет!
Не знаю, справилась бы я с собою, если бы не Борис Ганин. В эти дни я вновь убедилась в надежности этого странного человека, часто смущавшего всех, кто знал его, то молчаливостью, то вспышками, то своими исчезновениями. Все время я чувствовала, что он рядом, и стоит лишь мне к нему воззвать, он явится и отогреет.
Круг близких людей заметно редел. Куда-то вдруг запропал Бурский, у Багрова были свои напасти. Дочь его от первого брака три года назад связала судьбу с одним аспирантом, заезжим славистом. Теперь ее муж возвращался на родину, и Владимиру Сергеевичу предстояло драматическое расставание с внуком. Между тем он буквально на нем помешался. Еще в прошлом году он признался отцу:
— На склоне лет меня посетила истинная большая любовь.
Ольга Павловна печально шутила:
— Оказывается, он способен на страсть.
На Багрова было жалко смотреть. Никого он не видел, ничего не слышал. Глупо было его утешать. То было настоящее горе, скрутившее этого силача, которого я привыкла видеть твердым, властным, преуспевающим. И какая зависимость обнаружилась от двухлетнего смуглого карапуза! Однажды я встретила их на прогулке — передо мной был другой человек, постаревший, с потухшим взглядом; изменилось все — и стать, и походка, даже голос утратил привычный металл.
— Когда еще я его увижу? — спросил он, глядя мимо меня. — Теперь не скоро. Допустим даже, что и увижу. Это ведь будет совсем другое, уже чужое мне существо.
Мальчику надоело стоять на одном месте, он тихо поскуливал:
— Дед, идем… Ну, идем… дед…
Багров махнул рукой, и они пошли по направлению к Страстному бульвару. И вдруг я заметила нечто общее в массивном сгорбившемся человеке и малыше. Потом поняла — оба ступали по земле неуверенно, с усилием передвигая ноги.
Ранней весной снесли театр на Зацепе — по генеральному плану на этом месте должен был вымахнуть многоэтажный корпус, какой-то административный гигант. «Родничку» посулили новое здание, но я опасалась, что это было из тех обещаний, которых ждут значительно дольше, чем три года. Пока суд да дело, весь коллектив, обновившийся больше чем наполовину, отправился в длительные гастроли. Никто не мог мне точно ответить, когда он должен вернуться в Москву.
В начале апреля на столицу точно хлынул солнечный свет, снег истаял, подсохли лужи, и скоро ничто не напоминало о долгой агонии зимы. Однажды у станции метро «Кропоткинская» я столкнулась с Серафимом Сергеевичем. Он радостно вскинул белые брови и предложил посидеть в ближнем кафе, которое одни называли «Адриатикой», а другие — «Ядраном».
Я согласилась. Он неизменно вызывал мое острое любопытство, и мне было интересно узнать, что он делает, чем он теперь живет.
По дороге он выразил мне соболезнование.
— Знаю, знаю о вашей беде… ужасно… Я хотел звонить, да не мог понять, нужно ли это вам, до того ли? На прошлой седмице совсем уж собрался, да помешала чертова жизнь — с сука на сук, и всё недосуг. Я уважал Георгия Антоновича, хоть и спорили мы частенько. Человек это был крупный, глыбистый, о таланте нечего и говорить.