Такой же была квартира в Хохловском — безоконный, петляющий коридор, и днем и вечером — в полумраке, тусклая лампочка на шнуре, вблизи телефона — громадный сундук. На нем часто с меланхолическим видом посиживал мастер разговорного жанра в ожидании собеседников.
Владимиру в тот приезд было трудно сойтись с соседями покороче — дома он, в сущности, лишь ночевал. Да и то сказать, дел было много. Не сразу ему удалось встретиться с давним приятелем Ордынцева, а когда эта встреча наконец состоялась, она оставила смутное впечатление. Все было как-то накоротке, в аудитории, перед лекцией. Полуприсев на подоконник, доцент торопливо прочел письмо и рассеянно оглядел Владимира.
— Ну, как он там, Станислав Ильич? Оказывается, молодожен… Уж эти старые тихоходы… Чуют, где суп, а где компот.
Владимир не знал, как ему реагировать на это странное одобрение самого профессора и его брака, он ответил неопределенной улыбкой. Впрочем, москвич уже не шутил, лицо его приняло озабоченное и мрачноватое выражение, громко вздохнув, он произнес:
— Дельце занозистое и заковыристое. На одного с сошкой — семеро с ложкой. А вас куда потянуло — в науку или в столицу? Как полагаете? — Хохотнул, но сразу же снова насупился: — Пишет о ваших дарованиях… Сильно вам там заморочили голову?
Владимир, пожав плечами, сказал, что содержание письма ему неизвестно, что ж до способностей, с ним их обычно не обсуждали.
— Тем лучше, — усмехнулся доцент, — здесь вундеркиндам туго приходится.
Владимир думал лишь об одном — как бы скорее попрощаться. Доцент как будто это почувствовал.
— В общем, надо помозговать, — сказал он. — Звякните перед отъездом. И привыкайте, это — Москва. Не к теще на блины вы приехали.
Все это было так непохоже на то, что ждал Владимир от встречи, что, выйдя на улицу, он вдруг двинулся совсем не туда, куда собирался, и опомнился лишь через два квартала.
Дело было не только в сухом приеме. По рассказам профессора, московский коллега был весьма рафинированным господином с академической родословной — и папа доцента был доцентом, а дед уж точно — приват-доцентом, поэтому странный стиль собеседника, подчеркнуто свойский, грубовато-простецкий, производил непонятное впечатление. Было в нем нечто чужое, заемное, словно надел на себя человек взятую напрокат одежду. «Зачем понадобилось сдирать с себя кожу, менять потомственный тенорок и разговаривать на басах? Что все это значит?» — думал Владимир.
Приятней прошло посещение печатного органа, пригревшего беднягу Пилецкого. Владимир долго плутал по зданию, пока отыскал нужную комнату, в которой сидело два человека, один — средних лет, другой — пожилой. Тот, что помоложе, был тем, кого он искал.
— О, дары юга! — воскликнул он с живостью, вертя бутылку в разные стороны, точно исследуя содержимое. — Садитесь, сейчас я прочту письмо.
Он быстренько пробежал листок и, сверкнув дегтярными хитрыми глазками, сказал понимающе:
— Томится духом… — Подмигнув пожилому, он пояснил: — Волнуется в связи с переменами…
— И этот — туда же… — вздохнул пожилой.
То был подержанный брюнет с сединою, с сивой щетиной на подбородке. Окинув Владимира опытным взглядом много повидавшей совы, он спросил:
— Вы сослуживец Пилецкого?
— Нет, но мы — одного с ним цеха, — ответил Владимир.
— Значит, из наших? — усмехнулся пожилой человек.
Разговорились, и между делом Владимир рассказал о себе, о своих намерениях и прожектах.
— «Им овладело беспокойство», — прокомментировал знакомый Пилецкого.
Владимир согласился:
— Пожалуй, вы правы. Чем больше вдумываешься, тем понятнее, что я затеял передислокацию не оттого, что мне там худо, а оттого, что слишком уютно. Незаметно выработался свой ритм, в какой-то степени убаюкивающий. Иной раз кажется, что живешь под милую колыбельную песенку.
Он говорил, не вполне понимая, с чет это он так доверителен, даже интимен с почти незнакомыми, впервые встреченными людьми. И все же инстинктивно он чувствовал, что это единственно верный тон, если уж он говорит о себе. Чем еще оправдать внимание двух столичных аборигенов, пробивших дорогу своими перьями, к никому не ведомому провинциалу с не обсохшим на губах молоком? Владимиру долго еще предстояло преувеличивать роль и значение всех людей с московской пропиской.