— Меня зовут Родион Иванович.
Неведомо почему, имя и отчество показались Владимиру знакомыми.
— Владимир.
— Вы садитесь, пожалуйста. А книжки положите на пол. Ничего, тут их много. Вам удобно?
Только сейчас Владимир увидел, что у хозяина нет ноги. В углу, близ комода, стоял протез, а за топчаном лежал костыль.
— Чем занимаетесь, если не секрет? — осторожно спросил Родион Иванович.
Владимир избегал сообщать, что он сотрудник печатного органа, чем прежде необычайно гордился. Опыт его уже научил, что люди, сведя знакомство с газетчиком, сразу же начинают подумывать о том, как использовать этот канал. Поэтому он ответил небрежно:
— Я поступаю в аспирантуру.
Это не было ложью, хотя не было правдой.
— Замечательно! — воскликнул хозяин. — Значит, будете деятелем науки. А в какой же области?
— Я историк.
Родион Иванович повторил:
— Замечательно. — И добавил стеснительно: — А я вот пишу.
— Что именно? — поинтересовался Владимир.
— Воспоминания и стихи. Но больше — стихи. Воспоминания — это ведь очень долгое дело. А стихи могут иметь быстрый отклик. Они оперативно решают задачу.
«Не стал бы только он их читать, — опасливо подумал Владимир. — Вот счастье-то, что я не сказал, где служу». Родион Иванович словно угадал его мысли.
— Женечка очень мной недовольна. И Зиночка — тоже. Они считают, что из этого ничего не получится. Но я не разделяю такого неверия. Проще всего — опустить руки. Я потому и пишу стихи, что такие настроения у молодежи меня бесконечно огорчают. Кроме того, художественное творчество для меня занятие не случайное. Я мечтал о нем с детских лет. Но не было никаких условий. Мне и школы не удалось закончить. Работа не оставляла времени, очень много уж приходилось, простите вульгарное слово, вкалывать. Сестра — одна, да еще две девочки. Потом, как вы знаете, она умерла. Буквально через какой-то месяц после того, как я вернулся с Великой Отечественной войны. Потом я очень долго лечился, лежал в различных госпиталях. Врачи прилагали большие усилия, чтобы сохранить мою ногу. Я им безмерно благодарен, но, как видите, ничего не вышло. Пришлось перейти на инвалидность. Было от чего приуныть, но я понял, что не имею права. Тем более я всегда был занят, а теперь вот образовался досуг, и я всецело могу себя посвятить любимому и нужному делу. Хотя Женечка с Зиночкой недовольны. Но они со временем все поймут. Я в этом нисколько не сомневаюсь.
Владимир слушал его монолог, раздумывал, как лучше ответить. Он уже вспомнил, почему его имя и отчество были у него на слуху. Перед ним сидел бескорыстный поэт, загнавший в угол беднягу Малинина. Чистый сердцем. Не требовавший гонорара.
— Стихи свои я посылал очень часто в периодическую печать, — говорил между тем Родион Иванович. — Но взаимопонимания я не встретил. Люди там знающие и образованные, но форма для них решает все. А я убежден, что в первую очередь надо учитывать содержание. Жаль, что редакторы и консультанты не понимают простых вещей. Конечно, случаются исключения. Вот в нашей газете есть Малинин. Ему моя задача ясна. Но и он упирается в разные мелочи. То моя рифма ему — не в дугу, то у меня размер неверный. Иной раз даже неловко становится. Не тот размер. Вот тоже — беда! Да я в любом сапоге прошагаю, пусть он сваливается, пусть жмет до слез. Выдержу. Была бы нога! Понимаете, вы ногу отдайте, я на любой размер соглашусь. Вот, Володенька, это его ответ. Взгляните. А очень душевный товарищ.
Владимир читал свое письмо, подписанное, как обычно, Малининым. На душе его было и смутно и мутно.
— Все время пишете? — пробормотал он, не поднимая глаз от листка.
— Надо, — вздохнул Родион Иванович. — Надо. Что делать? Это мой долг. — Слово ему показалось громким, и он поправился: — Моя обязанность. — Потом, показав на скопище книг, усмехнулся: — Решил прочитать всех классиков. Вот и сижу с утра до ночи. Как бы зрение не потерять. Мне только этого не хватает. Племянницы со свету сживут. Но — надо. В чем-то Малинин прав. Не в главном, а все-таки… Надо освоить. — Он пристально взглянул на Владимира и устало проговорил: — Думаете: «Без тебя обойдутся…» А если так каждый сам себе скажет? Дети наши, которые подросли, вместо детства видели только горе. Даже взрослым непросто войну пережить, а уж им?.. Безотцовщина, порушенный дом, вредное влияние улицы. Ничего удивительного, что очень многие могут вырасти неспособными к радости. Надо помочь им. Надо воздействовать. Верным словом и личным примером.
Голос его звучал убежденно, однако в нем не было одержимости, скорее — недоуменье и боль. На Владимира взирали глаза, из которых лилась неправдоподобная и уже з а п р е д е л ь н а я голубизна.