Страданиями эти люди давно искупили вину.
Я снял стажёрскую форму и укрыл ею одну из женщин. Мне не было холодно: у меня в груди горел неугасимый внутренний пламень борьбы с безразличным космосом, а ей моя маленькая жертва могла и помочь. Большего я для этих людей сделать не мог.
Закатывались красные солнца в водах и небесах; отцветали, преклоняясь к земле, сады и леса; реки засыпали, чернели и щурились лунной дорожкой. Ае отливал в сотканных из тумана формах сны, и последние Хэривэн, Ночные Хозяйки, относили их к самому Хрустальному куполу, кидали тоненькими ручками ещё выше, и сны разбивались, падали кометами вниз, к лепесткам и веткам, к земле, камням и руинам, жили там.
Бесшумнее осени брела по чаще воскресшая Анновале, траву не колышет, цветы не мнёт; очи её блестят зеленью листьев, а на руках уснула бесполезная красота. Не знал себе цены грустный белый ангел на незримом мосту, забыл о будущем старый мохнатый ондониквэ в норе и люди во Граде подземном; ночь шла на них и на нас, и мы были Единым.
Дожившим до заката нужно было идти, а спать оставалось мёртвым. Так было предрешено. Так было писано до Сокрытия Звёздной Земли Гил-Менельнора.
Надо заметить, Катя в последнее время проявляла куда больше находчивости, нежели Ваш покорный слуга. Она уловила моё настроение — Катя, чья женская душа была как антенна для ловли высоких устремлений, пропащая, бесчувственная душа из Города, в котором высоких устремлений быть не могло. Она встала рядом со мной, чтобы бороться с небытием; она больше не плакала и не дрожала: она пыталась раздеть умирающих людей, чтобы завернуть их в сухой брезент, и тряпками стирала с них ледяную грязь. Она поняла, что мы наедине с равнодушным космосом, голые и безоружные, и он отвоёвывает у нас позицию за позицией, человека за человеком. Ей первой пришло в голову, что в аккумуляторе грузовика за ночь мог накопиться остаточный электрический заряд, и она подключила севшую зажигалку к прикуривателю. К вящей радости, энергии накопилось более чем достаточно, чтобы зажигалка (работавшая не на газе, как я привык, а на электричестве) зарядилась, и мы получили возможность разжечь новый костёр, испечь новый обед и даже вскипятить в канистре воду. С приходом сумерек трое спасённых расселись вокруг огня, мужчина глупо улыбался и бормотал чушь, но скорее от счастья, чем от безумия, одна женщина молилась своему божеству, а вторая, девушка Вельда, вернув мне одежду, пряталась по ту сторону костра. Все они почти не разговаривали, и, может, оно было и к лучшему, ибо когда они всё же заговорили, стало ясно, что мы с Катей спасли очень странных людей.
Мужчина вдруг запустил пятерню в волосы и в сердцах вырвал целый пучок.
— Он пить хочет, вы ему налили мало воды, — сказала женщина, которую звали Райя. Она следила то за мной, то за ёжившейся и трущей занемевшие руки Вельдой, то за Катей, которая неловко, излишне боясь обжечься, засовывала в огонь картошку.
— А вам самим ничего не надо? — спросил я.
— Если только ещё воды. Только лучше тёплой, а то у меня внутри всё жжёт от холодной. В чём вы греете воду?
— В канистре. Она, правда, пластмассовая, и у воды привкус получается неприятный
— О, Единый! — да что ты передо мной оправдываешься? Мы вам обязаны спасением, — произнесла Райя тривиальную, но от этого не потерявшую проникновенной искренности фразу. — Огромная вам признательность.
Отобрав у Кати палку, я выкатил из костра картошку, зарыл её под защиту золы и покосился на странного мужчину, который, утолив жажду, вовсе прекратил двигаться.
— Он выживет, — сказала Райя, вместе со мной посмотревшая на него. — Ты всё сделал правильно. Он хороший колдун. Только ты не трогай его, он сейчас очень занят. Демон, — она потёрла правую ногу, рукой пошевелила пальцы на ней, сунула стопу почти в самое пламя. — Не чувствует ничего. Не иначе, отнялась. Вельда, а у тебя всё в порядке?
Вельда кивнула и подала женщине канистру.
— Пейте, она тёплая, — сказала она.
Я опасался, что она немая, однако у неё был очень красивый голос, и мне захотелось услышать его снова. Поэтому я переспросил, сделав вид, будто думал, что Вельда обращалась ко мне:
— Что-что?
— Спасибо за воду, — сказала Вельда.
Я подумал, что устраиваю сущее шутовство; пришлось срочно взять себя в руки.
— Кто же вы такие? — спрашивала Райя нас с Катей. — Вы похожи на механистов... Но механисты... они бы не стали делать того, что сделали вы.
Я ответил, что мы беглецы, наша машина сломалась, и мы не знаем, что делать дальше.
— Чудной ты какой-то, — сказала Райя на это. — Не видела я таких механистов. А ты, Вельда?
Вельда пожала плечами. Катя наклонилась ко мне и шепнула: «Они все тронулись, точно говорю». От её слов я стал испытывать неловкость за нас обоих, но после решил: «Не о смерти же думать, в конце концов!». Смерти на сегодня достаточно. Нечего это дерьмо вспоминать.
С приходом темноты началась сущая чертовщина. Над нами просвистел гудок, тяжело прогрохотали по рельсам шесть пар колёс, слышен был гул мощного дизельного двигателя. Тень тепловоза проползла по насыпи, светя тусклыми жёлтыми фарами. В лесу кричал филин.
Я боялся новой ночи и утыканной мёртвыми головами поляны.
— Нам нужно идти, — проговорила женщина, которую звали Райя.
— Куда?
— В Храм Энгора, — ответила она. — Вы беглецы, и мы беглецы. Если не бежать, прошлое догонит. Чёрный конь уже у опушки, он тащит за собой ночь ноября. Будут летучие волки, будут наши враги.
И, видя моё сомнение, она добавила:
— Верь в свой шаг.
Мы сделали два факела и двинулись великим Путём-Дорогою. По колеям и по болотам, по тропинкам и чаще, по полям и холмам, во мраке и холоде, под дождём, но огороженные стенами коридора, сотканного из тьмы, трав, ветвей и отблесков пламени. Во главе колонны шла высокая Вельда и несла на вытянутой руке первый факел, а второй нёс я, замыкая шествие.
Что я делал? Куда шёл? Зачем? Я всегда знал, что ничего не знаю, и вот я стал одной из двух огненных точек, отмеривших в пространстве освещённый отрезок, и благодаря мне ночь и сон не могли настичь моих спутников. Нечистая сила двигалась следом, наступая на пятки. Как обычно, ещё вчера утром я не представлял, где, с кем и как окажусь вечером. Да что вчера? — я даже сегодня на рассвете не знал, что случится через час, и уж тем более через двенадцать часов. И я не знал, где буду завтра. И буду ли я завтра вообще. Ночь тянулась ко мне чёрными путами неверия, но внутри отрезка, между двумя огненными точками, Вельдой и мной, все было спокойно.
Но что же происходило? Что это за люди, если меньше суток назад они едва не отошли в мир иной, а теперь идут, уверенно так и... я бы сказал, неотвратимо. Не идут, а скорее грядут куда-то, как рок, как стихия. Ни дать, ни взять, призраки. Шаг не ускоряют и не замедляют, не оборачиваются, не говорят. Не дышат. Жутко.
Сколько километров мы прошли? Пять? Десять? Кажется, что не меньше тысячи. А я не устал. Я иду так же размеренно, не оборачиваюсь, не обгоняю и не отстаю. Нельзя отставать, темно будет. А самое главное — не оборачиваться. Обернёшься — и всё, сцапает нечистая сила, катящаяся попятам. Один раз я как-то решился на человеческий поступок: прикоснулся к Катиному плечу, а когда она обернулась, тронул указательным пальцем её нос.