— Мы заколдованы, — прошептала она одними губами. — Нас кто-то заколдовал. Иих тоже.
Небо со вчерашнего дня оставалось ясным, в редких тучках, и месяц, большой и жёлтый, как никогда казался облачённым в острый ночной колпак, усмехавшимся и показывавшим мелкие острые зубки негодяя.
Леса и поля, поля и болота. Шагов много, а пройдено всего ничего. Закружило нас вокруг одного места, тёмного, — там, где головы из-под земли торчат. И вот-вот распрямится заведённая нами магическая пружина, и забросит нас тогда к чёрту на кулички. То ли в Храм, а то ли нет. Храм-то поди один, а иных мест несчётное множество. Скорее уж забросит не туда, чем туда.
— Само место, где нам было суждено умереть, — говорила Райя, — само оно гонится за нами. От него сложно убежать. Возле каждой глубокой ямы и оврага оно может дотянуться до нас. Нам нельзя останавливаться до рассвета. И оглядываться нельзя. И спать. В эту ночь сон не защитит, а предаст.
В ту ночь нас предал мир, и сонная его часть, и явная. Страшные мороки посылал он нам всю дорогу, а под утро, когда мы вышли в поле, на нас напали летучие волки. Они затаились под листьями и нежданно-негаданно вылетели, серые, шесть штук, закружились вокруг нас, обтекаемые, страшные, с уродливыми атрофированными лапками под брюхом. В это время впереди шёл я, а Райя замыкала шествие. За мгновения до нападения она успела уловить опасность, развернулась к нам спиной, ныряя в отрезок между огнями, выставила горящий факел перед собой. Мой факел схватил мужчина; оба они, повторяя движения друг друга, не боясь летучих волков и даже не глядя на них, обошли по кругу нас с Вельдой и Катей. Летучие волки вились рядом, но круга пересечь не могли. Так мы и стояли два с лишним часа, не шевелясь, не разговаривая, а когда облака посветлели от солнца, летучие волки убрались восвояси, и в дали пожухлых полей мы увидели его.
Высокий и трёхрогий, весь из тёмно-зелёного отшлифованного гранита, Храм Энгора настолько резко выделялся на фоне гладкого поля с чахлой травой, что так и хотелось представить, как он в один прекрасный день переместился сюда из иного измерения. Храм разрушал созданную земной природой композицию и стоял так, гордый, посреди разрушенной композиции.
— Единый услышал наши мольбы, — Райя щурилась от яркого серого рассвета, заставлявшего блестеть средний рог Храма. Почему только средний, я понял, когда мы, пройдя ещё порядочно по полю, приблизились, и стало видно, что остальные два рога частично оплавлены и почернели, словно от жара. Но что за жар мог расплавить гранит?
Я смотрел на мужчину, чьего имени так и не узнал, а тот смотрел на Храм. Я смотрел на Райю, а Райя — на Храм. Я смотрел на Вельду, на её тонкий нос с горбинкой, высокие скулы, длинные золотые волосы, — а та смотрела на рассвет. А Катя смотрела в землю и зеленью лица походила на русалку; она не смела поднять глаз. Все были преисполнены благоговения, а я один со своим дешёвым сарказмом и неверием смотрел не на чудо, а на людей, и надеялся увидеть в них хоть что-то иное, помимо этого трепета перед величественным идолом, — но ничего иного я увидеть не смог. А когда все, не сговариваясь, двинулись к Храму, я пошёл с ними.
Высокие стрельчатые ворота Храма, находившиеся в вечной тени портала и двух низких и широких аркбутанов слева и справа от ворот, оказались закрытыми.
— Никого нет? — осмелился я глухим, подставившим меня голосом нарушить священную тишину.
— Эти двери открыты всегда, когда светит солнце, кроме двух часов, утром и вечером, в заповедное время, когда свершается молитва, — своим чудным стилем пояснила Райя. — Стучаться в Храм сейчас не имеет смысла и законных оснований. Это было бы святотатством, ибо мы чтим Единого и знаем завещанные предками обычаи. Давай лучше помолимся, не станем забывать веру, и возблагодарим Единого за новый день, ниспосланный нам.
— Возблагодарим, — отозвался мужчина, имени которого я так и не узнал.
— Вы можете остаться, — сказала Райя, заметив, что мы с Катей из деликатности решили отойти и не слушать чужую молитву. — Мы и за вас помолимся.
— О нет, — ответил я, — что вы!
Предложение Райи не на шутку меня смутило. Никто никогда за меня не молился, да и не нужно это было. Не то чтобы я атеист; я не отрицаю, что Вселенная спроектирована и построена гениальным Главным Теоретиком, но знать о нём мы можем не больше, чем может знать о своём художнике нарисованный на картине человек. И ни в чьих молитвах Главный Теоретик не нуждается — ведь он уже давно придумал, как ему со всеми нами быть.
— Пойдём, отойдём, — я взял Катю за локоть и потянул за винтообразный аркбутан Храма.
— Подожди, — остановила Райя. — Ты сказал за себя. Теперь пусть скажет за себя твоя спутница. Ты не можешь выбирать за неё.
— Она стесняется вас, — сказал я, и таки ушёл вместе с Катей за аркбутан.
У подножья Храма мы не остались единственными сомневающимися. Зерно неверия проросло в иной, отличной от знакомых мне душе, — в той, что не зачерствела в бескомпромиссном мире функциональности и комфорта. То была душа Вельды, которая тоже не захотела благодарить Единого. Я не видел её, но с волнением ловил каждое слово.
— Нет, — чуть испуганно, но твёрдо говорила она Райе. — Я не хочу благодарить никого, кроме тех двоих людей, которые спасли нас вчера. Простите, но я не могу сделать того, что вы от меня ждёте.
— Но почему? — чрезмерно удивившись и опешив, воскликнула Райя.
— Мне не за что его благодарить, — отвечала ей Вельда. — Я не считаю себя лучше тех людей, которые не дожили до вчерашнего утра.
— Единый, — проронила Райя, — счёл, что они прошли достаточно, чтобы очиститься от греха, и даровал им за это лучшую, вечную жизнь рядом с собой. А наша дорога пока не окончена, мы ещё не готовы войти во врата рая.
— О какой вечной жизни вы говорите! — взволнованно произнесла Вельда. — Ведь мы были вместе до конца, и вместе видели, как все умирали! Неужели вы не поняли: никакой вечной жизни не хватит, чтобы люди смогли забыть те страдания, которые они пережили перед смертью! Даже через пятьсот лет эти люди в раю будут просыпаться среди ночи от кошмаров.
— Единый вылечит их души. Единый изгладит воспоминания о боли.
— Вы говорите, изгладит? Значит, Единый бог распоряжается людской памятью как ему заблагорассудится? Изглаживает и оставляет, что ему угодно? Нет, Райя, я убедилась, что всё не так, как вы хотите верить. Простите.
— Вельда, вернись!
— Нет!
Я услышал шаги Вельды и подумал сперва, что она пошла к нам, но у неё, верно, был другой путь и совсем другие мысли, и мы оказались по разные стороны от входа в Храм.
Райя заверила спутника, что Вельда одумается и что одиночество это такое наказание, которого она не выдержит. Мужчина усомнился и сказал, что, похоже, демоны овладели мыслями Вельды.
В мире после конца света люди дичали на глазах. Мифологическое сознание вернулось, и появилось уже немало тех, кто считал, будто им управляют попеременно то боги, то демоны. Идеалы гуманизма и Просвещения рушились один за другим.
Закончив обсуждения, Райя и её спутник зашептали хвалы своему божеству. Они стояли на коленях перед запертыми вратами, и я не мог их осуждать, но и находиться рядом с ними было неловко. Храм блестел и торчал посреди чиста-поля, торжественный до нелепости, взявшийся здесь вопреки воле природы и стремлениям ландшафта сохранить свою целостность. Храм не лез ни в какие ворота, но мнил, что сможет создать ворота собственные, себе под стать, и казался способным на это. Но был ли? Райя верила, что был. А я никогда ничему не верил.
Мы сели на сухую и мягкую, как самый настоящий ковёр, траву под аркбутаном, грелись, когда солнечные лучи пробивались сквозь тучи, и предавались унынию всё остальное время. Забывшись, я выдернул пожелтевшую травинку с колосистой метёлкой на конце и стал жевать безвкусный кончик. Катя удивилась, попробовала, ей не понравилось. Её бы обнять и сказать что-нибудь, что её взбодрит, но я больше ничего не говорил. В Городе у меня ещё оставались силы на подобные вещи, но они иссякли, едва отпала необходимость играть во влюблённых. Катя и нравилась мне, и отталкивала. И мы сидели молча, не как любящие люди, понимающие друг друга без слов, не как друзья, но как те, кому в этот благословлённый девятью музами Геликона час не о чем разговаривать.