Мы летели в вертушке из Дананга в Кам Ло. Чернокожий морпех положил на пол каску, на каске было написано: "Killing Joe is back". Несмотря на болтанку, он достал из кармана щеточку и стал чистить свой автомат. Пальцы у него были толстые, но он обращался с мелкими деталями автомата так ловко и так бережно, что его движения завораживали. Он несколько раз проверил боек, потом поправил ремень, на котором висел автомат, так, словно отмерял шелковую ленту.
На посадочной площадке базы Кам Ло царила суета. Наш "Чинук" сел рядом с вертолетом медицинской службы. Сойдя на землю, мы чуть не столкнулись с санитарами, которые хлопотали вокруг носилок с тяжелораненым — ему срочно меняли капельницу, тут же, на площадке. На других носилках лежал еще один солдат, надо полагать, с менее серьезным ранением, и ждал, пока им займутся. Парнишка лет двадцати или чуть больше. Взгляд ребенка, не понимающего, что с ним произошло. Увидев Кейт, он со слабой улыбкой протянул к ней руку. Кейт стала возле него на колени, взяла его за руку. Я не слышал, что она ему говорила, до меня донеслось только, как он дважды с трудом выговорил:
— You're nice, m'am.
А потом — опять все как обычно. Напряженная жизнь базы в демилитаризованной зоне. Мир, раздерганный в клочья. Все, к чему бы вы ни пытались приблизиться вплотную, взрывалось, точно бомба, начиненная шариками. Когда вы принимались писать, реальность, как дробинки шрапнели, превращала бумагу в решето.
Кейт сказала мне в Кам Ло: "Я ненавижу эту войну, но сейчас я стала понимать, почему некоторые не могут с ней расстаться. Не только потому, что у них в характере есть что-то от Джима Боуи и Дейви Крокетта. Все эти солдаты выросли в Америке, с детских лет ходили в церковь или в синагогу, слушали проповедников. У каждого американца в ушах звучит фраза, похожая на стих из Библии, что-то вроде "Мы оставили Египет, чтобы пройти через пустыню, переправиться через реки, разбить войско фараоново и войти в долины славы". Это как наваждение. Толком не разобравшись, в чем дело, они повторяют эту фразу про себя, они проживают ее здесь".
Во Вьетнаме было много разговоров об агентах ЦРУ, из спецотряда "Феникс", но никто никогда их не видел. Никто не знал наверняка, находятся ли они здесь, в провинции Куангчи, среди морпехов и десантников. Как они добывали сведения за пределами ДМЗ? Кто служил их осведомителями? Правда ли, что иные из них забирались в такие места, куда никто бы не отважился сунуться, под прикрытием лаосских горцев, которые почитали их как богов? Я задавался вопросом, бывают ли на самом деле такие фантастические существа. Вот бы увидеть их своими глазами.
"French, are you French?" — спросил меня как-то молодой морской пехотинец. Да, я француз, а что?
Он объяснил, что в 1963 году у него был недолгий роман с француженкой по имени Марианна. Я знал одну Марианну. Но у меня не было никаких оснований предполагать, что это была та же самая.
Рассказывали отвратительные вещи. После захвата вьетконговской деревни требовались добровольцы для захоронения трупов. Шепотом добавляли, что кое-где наблюдались случаи некрофилии. Тела погибших партизанок использовались их смертельными врагами для удовлетворения похоти.
Однажды ночью мне приснилась Тина. Она шла одна по заснеженной равнине. Я хотел окликнуть ее, но не мог издать ни звука. Ее губы шевелились, но я не слышал ее голоса. Она уже была довольно далеко и вдруг обернулась: и тут я увидел, что у нее теперь другое лицо. У нее было лицо Кейт.
Мы никогда не переправимся через реку Бен Хай. Мы не перейдем Границу. ДМЗ теперь пролегала внутри нас. Эти рейды были странствиями мятущейся души. Надо было преодолеть великий рубеж — тот, что отделяет сожаления о прошлом от дня сегодняшнего, мужчину — от него самого. Кейт была еще одной Эвридикой, и мне предстояло вывести ее из этого ада. Моя жизнь в последние годы протекала странно. Семь недель во Вьетнаме направили ее по новому руслу. В январе 1967 я не был уверен в том, что стоит жить на этом свете. Мне понадобилось время, чтобы понять: мое сердце не всегда будет биться.