Мы вышли из комнаты, и служанка торжественно открыла перед нами дверь в дальнем конце коридора. Мы оказались в просторной полутемной комнате. Горели свечи. Я различил за столиком приземистую фигурку, похожую на старого монаха. Мадам Туи кивнула в знак приветствия, но не поднялась нам навстречу.
— Добрый вечер, господа.
Она проговорила это с вьетнамским акцентом, который придает звучанию французской речи нечто металлическое и одновременно смягчает его. Но слова она произносит четко, даже повелительно. В полумраке мадам Туи чем-то похожа на королеву Викторию.
— Можете сесть, господа.
Мадам Туи почти величественно указывает нам на два кресла. По виду это мебель эпохи Людовика XV, предположительно круга Катру.
Пока Паркер произносит церемонное приветствие, без которого нельзя обойтись даже в самых низкопробных кабаках Шолона, мои глаза привыкают к красноватому полумраку, в котором тонет комната.
Трудно определить возраст мадам Туи. На ее маленьком и круглом, как яблоко, личике под вздернутыми, словно запятые, бровями сверкают черные глаза. Платье на ней из хлопчатобумажной материи, в стиле ар деко, модном в 1925 году, с нашивкой как у Тонкинских танцовщиц. У нее необыкновенно тонкие пальцы. Пока мы ехали, Паркер рассказал, что мадам Туи когда-то была любовницей богатейшего плантатора, который осыпал ее драгоценностями и хотел сделать из нее парижанку. Вероятно, она была одной из вьетнамских модниц 30-х годов, одевавшихся в стиле теннисистки Сюзанны Ленглен и носивших зонтики от солнца и шляпки-колокольчики; их не принимали в Спортивный клуб, но иногда пускали в бары вместе с их покровителями-французами. Теперь от прошлого осталось только это лицо, лицо профессиональной предсказательницы.
Стены здесь пропитались запахом благовоний. В полутьме виднеются странные предметы, допотопные и неуклюжие, словно найденные на раскопках. Храмовый гонг, круглый, как ярмарочная мишень для стрельбы, подвешен к деревянному столбику, покрытому резьбой. Панцири огромных черепах лежат на полу, точно скафандры из рога. В клетке вертят головами два волнистых попугайчика. Но самое удивительное — это несовместимые друг с другом идолы, населяющие пантеон мадам Туи. У подножия статуэтки Будды рассыпаны лепестки желтых цветов. На стене висит желтое полотнище с зубчатым колесом — флаг каодаи, рядом — распятие и портрет Виктора Гюго. А в углу нечто совсем уж неожиданное — цветная фотография Мартин Кароль, вероятно, вырезанная из журнала.
В глубине комнаты выгорожено что-то вроде алькова или ниши. Оттуда слышится характерное потрескивание, а доносящийся до нас запах и вовсе не оставляет никаких сомнений. Там, за ширмой, кто-то скатывает опиумные шарики и кладет их в трубку.
Мадам Туи пододвигает к себе колоду карт с почерневшими краями. И смотрит на них, как будто раздувает угли в невидимом очаге. На столе стоят несколько лаковых шкатулок. Паркер предупредил меня, что визит к мадам Туи стоит полторы сотни пиастров. За такие деньги можно три раза посетить хороший бордель. В Сайгоне будущее стоит дороже, чем любовь. Я достаю деньги. Мадам Туи быстро пересчитывает их и прячет в одну из лаковых шкатулок.
— Хотите узнать ваше будущее, месье?
Мадам Туи произносит «бутущее». С незапамятных времен ее коллеги задавали этот вопрос сильным мира сего, опьяневшим от золота и славы. Пифии в Дельфах, авгуры на Капитолии, гадалки на бульваре Бон-Нувель…
— Да, — отвечаю я, послушно, словно школьник.
Мадам Туи торжественно открывает одну из лаковых шкатулок и медленно поворачивает ее ко мне. Шкатулка наполнена рисом.
— Надо бросить рис, — говорит она.
Это буддийский обряд: так умиротворяют неприкаянные души. Я беру пригоршню риса и подбрасываю ее в воздух.
Конечно, можно было и посмеяться над вьетнамской сивиллой. Над ее дешевым синкретизмом: Будда и Виктор Гюго, панцири черепах и Мартин Кароль. Но в атмосфере комнаты действительно было что-то необычное, фантасмагорическое. Запах опиума, горящие ароматические палочки, немые попугаи. Почему они молчат?
Мадам Туи перехватывает мой взгляд — или читает мои мысли. Она поворачивает голову к попугаям и делает быстрое движение рукой, словно проводя лезвием по невидимому горлу. Птицам перерезали голосовые связки. На стене, возле знамени каодаи, появилась крошечная прозрачная ящерица. Она сидит неподвижно. Саламандра, рожденная в огне? Чудовище, порожденное опиумом?