— Ну что она злоупотребляла порошком, причем не только стиральным. А вообще-то я одно время предполагал снять ее в фильме.
— В каком?
— Когда я начал работать с Пинелли и Ронди над сценарием «Джульетты и духов», мне захотелось скроить по ней персонаж.
— Как ты сказал? Скроить?
— Да, как кроят платье по фигуре манекенщицы. Она бы стала одной из женщин, пришедших на виллу Джульетты, одним из множества женских образов, мелькающих в этом фильме. Было бы интересно снять ее вместе с Сильвой Кошиной, загорелой брюнеткой, которая тогда тоже была в расцвете красоты. Но потом я узнал, что она уже два года как вернулась в Нью-Йорк. Так что я опоздал.
— Персонаж, который ты хотел создать, был бы аллегорическим?
— Да, прежде всего я хотел воспроизвести на экране то, что увидел в павильоне «Чинечитта» в 1959 году. Этот светящийся ореол, эти белые волосы, хрупкость и загадочность — во всем этом было что-то воинственное, что-то средневековое.
— Но кого или что она должна была сыграть?
— Флайано как-то сказал гениальную вещь. Он сказал, что у смерти такое лицо, как у некоторых женщин, когда они в баре звонят по телефону-автомату и, не переставая говорить, вдруг дружелюбно кивают вам или удивленно поднимают брови. Именно этот образ я и хотел воплотить на экране. В «Джульетте и духах» у Тины Уайт было бы лицо смерти.
ОРАНЖЕВАЯ МЭРИЛИН
…
Я вернулся в Париж в январе 1962 года. Жизнь поначалу налаживалась с трудом. Я хотел забыть Тину. Рим вымотал меня до предела. А работа в агентстве «Франс Пресс», профессиональные интриги и французская зима отнюдь не настраивали на радостный лад. Хорошо хоть мои начальники, Жан Марен и Клод Руссель, не стали загружать меня работой. Бывший диктор радио «Свободная Франция» и бывший участник Сопротивления, даже оказавшись на высоких административных должностях, по-прежнему симпатизировали вольным стрелкам. Они поняли, что я просто задохнусь, если буду сидеть на одном месте. И я получил статус специального корреспондента: когда редакция хотела подробно осветить какое-либо событие, она прибегала к моей помощи. Тогда в мире было три крупнейших информационных агентства: «Франс Пресс», американское «Ассошиэйтед Пресс» и английское «Рейтер». Полторы тысячи журналистов на пяти континентах, миллионы слов, передаваемые ежедневно на пяти языках, пятьдесят тысяч фотографий, публикуемых ежегодно… «Похоже, вы думаете, что у меня здесь туристическое агентство», — часто говорил Руссель. Но не было случая, чтобы он отговаривал меня куда-то ехать. Просто у него так проявлялось начальственное своеволие.
Мир изменился. Во Франции повеяло ветром благополучия. На мою жизнь между 1962-м и 1966-м годами оказала огромное влияние атмосфера, царившая тогда в стране. Коротко говоря, мы были тогда на пути к тому, чтобы стать самым блистательным из демократических государств. Что представляла собой тогда Франция? Выдающийся руководитель нации, социальные гарантии и мощное, новейшее оружие, современные автострады в провинции и влиятельная ячейка Всеобщей конфедерации труда на заводе «Рено» в Бийанкуре, Роже Фрей в кресле министра внутренних дел и Жаклин Кора на экранах… Все пили ликер Izarra, лакомились шоколадом Menier, покупали обувь Hush Puppies. На президентском самолете «Версаль» глава государства взмывал под облака, чтобы возвестить нашу правду всему остальному миру. Мадам Ивонн в синем атласном платье с голубым шарфиком прогуливалась под руку с президентом Мексики Лопесом Мартинесом, а ее супруг с балкона дворца вице-королей на площади Сокало благодарил музыкантов и обращался с торжественной речью к вершинам вулканов. Брижит Бардо отмечала свое тридцатилетие в обществе Боба Загури. В «Ковент-Гардене» царила Марго Фонтейн, в Большом — Плисецкая, в парижской Опере — Иветт Шовире. Появился новый кумир — Франсуаза Арди: «Она высокая, гибкая, с длинной гривой, длинными ногами, и у нее неплохие шансы прийти шестой на скачках в Лоншане», — зубоскалил какой-то писака. Леонов и Уайт, привязанные пуповиной к своим кораблям, выполняли на орбите балетные па, «Восход» состязался с «Джемини», в кинотеатре «Ришелье» шел «Джентльмен из Кокоди», а в «Нормандии» — «Сто кирпичей и черепица». По вечерам в дешевые квартиры новых городов приходили герои детских телепередач, Плюшевый Мишка и Песочный человечек, и усыпляли детей экономического чуда голлистскими сказками. Тогда было в моде число 1500. Автомобиль назывался «симка-1500». А лифчик «скандал-1500» рекламировали так: «Чашки укреплены на узкой ленте из эластичного тюля „лайкра“, благодаря чему лифчик остается на месте даже при самых резких движениях». Интересно, что это были за движения?