Подумать только: я написал об этом статьи, полные немыслимого, бредового фетишизма. Сцена прощания растрогала меня до глубины души… Утром 21 ноября президент завтракает в Белом доме с детьми, болтает с ними, перелистывая газеты. Без четверти десять Каролина встает — ей пора в школу — и целует его: «До свидания, папа». Маленького Джона президент берет с собой в аэропорт, мальчик хочет подняться в самолет вместе с родителями, но папа не разрешает, и Джон принимается плакать. Президент целует сына в последний раз и передает его телохранителю: «Позаботьтесь о Джоне». Сам не знаю почему, но у меня сжимается горло, когда я думаю об этой сцене. Она напоминает мне о Тине, о времени, которое уже не вернуть… Однажды ночью, в одной квартире в Сохо, я снова увидел ее такой, какой она была в Риме. Там были смешливые девушки в обтягивающих свитерах, вельветовых мини-юбках с широкими поясами, в итальянских сапогах. И парни с ласковой улыбкой, которые непрерывно слушали новейшую пластинку «Битлз», стараясь обнаружить в ней тайное послание. Диковинная музыка, бесконечные гитарные переборы, магнитофонные ленты, прокрученные в обратном направлении… Баллады, исполненные под аккомпанемент клавесина и ситтаров… Космическое эхо… Струнный квартет и хор в стиле Доуленда. «Завтрашний день ни за что не узнает…» Там пили апельсиновый чай и угощали домашним печеньем. Я взглянул на Тину. У нее был такой вид, словно она избавилась от своих кошмаров. В ней появились легкость, свобода. Казалось, она взлетела и парит над радугой. Уж не знаю, что они подсыпали мне в чай.
Кейт Маколифф (вставка 2, 1990 год)
Чтобы преодолеть замкнутость в себе, было лишь два пути: служение людям или саморазрушение. Тина выбрала солнце Италии, но в итоге оказалась на кокаиновых берегах. Ничто не предвещало такого поворота судьбы. Когда ей было десять лет, а мне тринадцать, именно ее все осыпали комплиментами. Прелестная девочка с бантиками, детский полдник, сервированный на французском фарфоре. Позднее, на вечерах с танцами у знакомых в Верхнем Ист-Сайде или на Кейп-Код нахальные угловатые молодые люди приглашали именно ее: она была идеальной героиней романтической комедии. Мне надо было проявлять снисходительность — как-никак я была старшая. Но я мучительно завидовала. Стыдно вспомнить. В этой зависти было что-то слащавое: типичный нарциссизм маленькой идиотки, не желающей замечать реальной жизни. И все-таки лучше бы я осталась завистливой. Тогда моя жизнь пошла бы предначертанным путем. Муж, который может точно назвать сегодняшний курс Доу-Джонса, няня, гуляющая с детьми, подруги с их участливо-ядовитыми расспросами.
Тина отвергла правила благопристойности. В Риме она демонстрировала себя на обложках журналов. В Нью-Йорке, в 1963 году, она стала «девушкой месяца» в «Плейбое». И опять я позавидовала, но на сей раз ее свободе. Я знала, с какой легкостью Тина меняет мужчин, я представляла себе сестру в их объятиях. Добрый доктор Грюнберг помог мне кое-что понять. Пуритане, с одной стороны, почитают целомудренное женское тело, а с другой — лихорадочно мечтают о его поругании. Пасторы и доллары, баптистские молельни и порнография в маленьких кинотеатрах на Сорок второй улице: в основе всего этого — почти религиозная одержимость чужой сексуальной свободой. В те дни моя зависть превратилась в горестное ощущение потери. В эпоху Тома Мэллоя и Грега Чандлера, когда Тина уже сидела на таблетках, я больше ни над чем не смеялась и ничему не завидовала. Попав в окружение Уорхола, она перепробовала все виды наркотического зелья. И было совсем не весело смотреть, какой она стала — нанюхавшаяся, обколовшаяся, наглотавшаяся амфетаминов. Мне не нравилось, что тело моей младшей сестренки, когда-то сидевшей вместе со мной в ванне, превратилось в батарейку, которая постоянно нуждается в кокаиновой подзарядке.