-Так это она? – удивился Николай.
-Она, - вздохнул дед не без сожаления. – Мой самый што ни на есть геройский подвиг перед Совецкой властью…
-Так чего ж ты, дед? – заметил Глеб. – Мог ведь развестись…
-Ни! – возмутился Михей, с опаской поглядывая на дверь. – Люди как женяца? По обоюдоострому согласью… А у нас как вышла? По заданью партии… Тока не думал, што дело мне порученное на эстолько годов растяница…
Неподалеку заиграла музыка. Зазвенели голоса.
-Дискотека, что ли? – заинтересованно спросила Лера, подходя к ограде и раздвигая кусты смородины.
-Нет. Танцульки, - пояснил старик. – Ни дна им, ни покрышки…
-Сходим, посмотрим? – Лера взглянула на Глеба.
-Идите и вы, - подбодрил Михей, - дело-то молодое… А мне надоть огурцы полоть…
-Машка! Маш… - звал у ограды девичий голос. – Айда с нами…
-Некогда мне…
-Антохина Маха, - определил Михей, с кряхтением поднимаясь. – Та, што прибегала… Батька у ней помер, а мать чрез полгода выскочила за Антошку-бригадира… Он ее лет на десять молодше… А от поди ш ты…
-Любовь, наверное? – предположил Николай, подмигивая Глебу.
-Може, и она, язви ее, - пожал плечами Михей, заглядывая под крыльцо в поисках лопаты. – Куды ж она, треклятая, подевалася? Вишь, девки ее звали, а она не пошла…
-Мать строгая? – спросил Глеб.
-Мать ни телица, ни мычит… В церковь Маха пошла…
-Куда? – разинул рот Николай.
-В храм божий! – сердито ответил Михей, шаривший рукой в траве и наткнувшийся на крапиву. – Кажинный день ходит… Да иде же она, проклятая? Чрез ее я ить с голодухи загнуся… И очинно даже просто…
-Пойду-ка я, прогуляюсь, - как можно небрежнее сообщил Николай, отступая к калитке. – А вы деду помогите…
-В церковь собрался? – ехидно осведомилась Лера. – Может, еще в монастырь уйдешь?
-Не уйдет, - ответил дед, на карачках вылезая из пустой собачьей будки. – Таковых скитов не быват…
-Покажи-ка, дед, где тут у вас церковь? В какой стороне?
-Погодь, я сщас, - Михей со стоном разогнулся и поплелся к калитке. – От так пойдешь… Как раз к церкви выйдешь… Тока не плутай, Белый-то шалит…
-Ничего, обойдется…
Ты смотри, - искренне удивился Михей, оглядывая улицу, - ни единой собаки не видать – все попрятались…
-И дискотека закончилась! – вставил Николай, открывая калитку.
-Енти – то? – старик отмахнулся. – Енти сщас по сеновалам тискаюца… В лес, в поле боязно выйти… Вот и попряталися… Надо к сараю пойтить, поглядеть, как бы чево не запалили…
-Ладно, я пошел, - Николай закрыл калитку.
Выглянула Дарья:
-Ты ще тута?
-Бегу, Дарьюшка, бегу, - заторопился Михей, шлепая сапогами по траве. И тут же, забыв о жене, пожаловался:
-Молокососы енти кажный день у меня на сеновале кувыркаюца… Иде, спрашиваеца, родители… Ему, сопляку ешо пятнадцати нету, а он уже девке под подол лезет… как… как … как себе в избу… Срамота! Тьфу!
-Какое падение нравов! – поддакнул Глеб.
-Всегда так-то было, - мудро ответил Михей и, запнувшись за потерянную, т.е. найденную теперь лопату, шлепнулся на огуречные грядки…
* 4 *
Церквушка была низенькая, покосившаяся, бревенчатая, облепленная со всех сторон такими же покосившимися и потемневшими от времени пристройками. Невысокая ограда обнимала все это нагромождение с трех сторон, оставляя четвертую для прихожан.
Несмотря на то, что по двору то и дела сновал люд, здесь же мирно прогуливались куры, а у стены, в грязи, блаженно похрюкивая, валялся боров...
Когда Николай подошел к ограде, народу на дворе было немного, но, сколько наш турист ни вертел головой, никак не мог разглядеть Машу. Две старухи с узелками, пьяный, притулившийся спиной к плетню, и священник, мастеривший скамейку, ловко орудуя топором – не представляли для Николая ровно никакого интереса. Но когда он ступил на церковный двор, и тут же из дверей вывалилась большая компания мужиков и баб, от которых нестерпимо несло водкой и жареным луком. Они выстроились в ряд, поклонились, крестясь, и, отступив шагов на десять, устроили перебранку, минуту спустя обратившуюся в повальную драку.
Лупили друг друга крепко, с азартом и матерщиной, но соблюдая разделение полов. Мужики волтузили друг друга жесткими, мозолистыми кулаками, а бабы, вцепившись в волосы, все норовили заехать товарке коленом в живот.
Поднявшийся гвалт вывел из терпения священника. Положив топор, он неторопливо прошел к ограде, вывернул из земли здоровенную жердь и, приговаривая: прости, Господи! – стал оглаживать драчунов по бокам, спинам, задам и загривкам. Минуты через три мир был восстановлен. И священнослужитель, урезонив разбушевавшуюся паству, вставил свое оружие на место и вернулся к скамье.