-В церковь собрался? – ехидно осведомилась Лера. – Может, еще в монастырь уйдешь?
-Не уйдет, - ответил дед, на карачках вылезая из пустой собачьей будки. – Таковых скитов не быват…
-Покажи-ка, дед, где тут у вас церковь? В какой стороне?
-Погодь, я сщас, - Михей со стоном разогнулся и поплелся к калитке. – От так пойдешь… Как раз к церкви выйдешь… Тока не плутай, Белый-то шалит…
-Ничего, обойдется…
Ты смотри, - искренне удивился Михей, оглядывая улицу, - ни единой собаки не видать – все попрятались…
-И дискотека закончилась! – вставил Николай, открывая калитку.
-Енти – то? – старик отмахнулся. – Енти сщас по сеновалам тискаюца… В лес, в поле боязно выйти… Вот и попряталися… Надо к сараю пойтить, поглядеть, как бы чево не запалили…
-Ладно, я пошел, - Николай закрыл калитку.
Выглянула Дарья:
-Ты ще тута?
-Бегу, Дарьюшка, бегу, - заторопился Михей, шлепая сапогами по траве. И тут же, забыв о жене, пожаловался:
-Молокососы енти кажный день у меня на сеновале кувыркаюца… Иде, спрашиваеца, родители… Ему, сопляку ешо пятнадцати нету, а он уже девке под подол лезет… как… как … как себе в избу… Срамота! Тьфу!
-Какое падение нравов! – поддакнул Глеб.
-Всегда так-то было, - мудро ответил Михей и, запнувшись за потерянную, т.е. найденную теперь лопату, шлепнулся на огуречные грядки…
* 4 *
Церквушка была низенькая, покосившаяся, бревенчатая, облепленная со всех сторон такими же покосившимися и потемневшими от времени пристройками. Невысокая ограда обнимала все это нагромождение с трех сторон, оставляя четвертую для прихожан.
Несмотря на то, что по двору то и дела сновал люд, здесь же мирно прогуливались куры, а у стены, в грязи, блаженно похрюкивая, валялся боров...
Когда Николай подошел к ограде, народу на дворе было немного, но, сколько наш турист ни вертел головой, никак не мог разглядеть Машу. Две старухи с узелками, пьяный, притулившийся спиной к плетню, и священник, мастеривший скамейку, ловко орудуя топором – не представляли для Николая ровно никакого интереса. Но когда он ступил на церковный двор, и тут же из дверей вывалилась большая компания мужиков и баб, от которых нестерпимо несло водкой и жареным луком. Они выстроились в ряд, поклонились, крестясь, и, отступив шагов на десять, устроили перебранку, минуту спустя обратившуюся в повальную драку.
Лупили друг друга крепко, с азартом и матерщиной, но соблюдая разделение полов. Мужики волтузили друг друга жесткими, мозолистыми кулаками, а бабы, вцепившись в волосы, все норовили заехать товарке коленом в живот.
Поднявшийся гвалт вывел из терпения священника. Положив топор, он неторопливо прошел к ограде, вывернул из земли здоровенную жердь и, приговаривая: прости, Господи! – стал оглаживать драчунов по бокам, спинам, задам и загривкам. Минуты через три мир был восстановлен. И священнослужитель, урезонив разбушевавшуюся паству, вставил свое оружие на место и вернулся к скамье.
Прихожане снова выстроились в ряд, поклонились, осеняя себя крестным знамением, но уже батюшке, развернулись и потянулись прочь. И надо же было Николаю улыбнуться! Одна из баб – растрепанная, с выбившимися из-под платка космами, - моментально окрысилась:
-Че лыбишься?!
Из искры мгновенно разгорелось пламя, как справедливо предрекал классик. Забыв о разногласиях, раздиравших её пять минут назад, компания грозно надвинулась на чужака.
-Ты кто такой?! Че лыбишься? Коль, дай ему… В морду дай, Коль, в морду! И пойдем…
Николая грозило немедленное наказание за оскорбление христианских чувств, и, по странному стечению обстоятельств, грозило от тезки. Но судьба на этот раз только погрозила и, решив, что на этот раз достаточно, послал на помощь ангела-хранителя.
Неизвестно откуда между Николаем и толпой появилась Маша. Заслоняя их друг от друга, она с улыбкой заговорила:
-Дядя Коля, вас отец уже час ждет… Пельмени стынут… Уха… А это наш гость… Турист. Он у дедушки Михея остановился…
Речь подействовала. Николай оказался в объятиях тезки, и, не имея сил сопротивляться столь горячему проявлению гостеприимства, был увлечен компанией с собой – на пельмени…
* 5 *
Уничтожив следы падения, сильно отразившегося на хрупкой огуречной ботве, Михей утомился и присел отдохнуть, изредка подавая распространенные и бесполезные советы Лере и Глебу, пропалывавшим грядки. Потом снова свернул к своей биографии и принялся рассказывать о военной службе, которая по его словам, была ему строго противопоказана.
Глебу это надоело. Он бросил лопату и сел на грядку.