-Не рано ли? Или потянуло к взрослой жизни?
-Здесь рано взрослеют, - тихо и серьезно ответила Маша. – Если ты в этом возрасте будешь никому не нужна, то и замуж никто не возьмет… Вот девчонки и боятся…
-А ты не боишься?
Она не ответила.
-А чего Антон за тобой погнался? Поругались?
-Он мне с весны прохода не дает, - ответила она, глядя на огонек фитиля. – А маме говорить не хочу – жалко мне ее…
-А себя не жалко?
-И себя жалко… Немножко… Чуть-чуть… - она слегка улыбнулась и замолчала.
Замолчал и Глеб, глядя на колеблющееся пламя, розовато – золотистыми бликами играющее на стенах, крыше и серьезном, сосредоточенно-задумчивом лице девушки, сидевшей подле…
* 7 *
Николай не заметил, как ушел Глеб. Не видел он и того, как незаметно исчезла Лера, которой уже не под силу было отбиваться от пьяных парней, лезущих через стол, тянущихся к ней своими слюнявыми ртами. Он видел лишь то, как с песнями и руганью выносили Михея. Или, нет… Кажется, сначала Михей полез под стол – кукарекать, а уж потом его извлекли из чашки с пельменями, куда он ткнулся перекошенной от жадности физиономией и уснул.
Но эпизод с Михеем так и остался только эпизодом, так как вниманием гостя всецело завладела Любка - рыжая девица с густо напудренными щеками и носом. Она следила за тем, чтобы тарелка и стакан Николая не пустовали, и без умолку тараторила.
Она говорила об Антоне. Но это уже после того, как Антон куда-то вышел, а потом вернулся и, показав в дверном проеме распухшую морду, увел, громко матюгаясь, ораву дружков.
Говорила она о женихе и невесте: он пьет как лошадь, а она еще больше… Вот сщас напьются, и неизвестно еще, какая брачная ночь у них получится! Он с перепоя до дому дойти не может, обычно в коровнике отсыпается… А она все норовит сорвать с себя одежду и начинает приставать к мужикам. Зимой на Михея набросилась. Так дед потом месяц на улице не показывался. А бабка его на крыльце с ружье дежурила…
Шептала страстно, прижимаясь бедром к колену об учителе – молодом парне, приехавшем работать после института, и о Клавке-продавщице – рослой, пышнотелой девахе, которая не на шутку влюбилась в чудаковатого интеллигента и преследовала его днем и ночью, пытаясь соблазнить всеми доступными средствами. Но пока – безуспешно.
Но больше всего, кажется, девушка болтала о Белом. Еле слышно шептала, когда расстояние между ними сокращалось до опасного минимума; говорила вполголоса, постреливая по сторонам подведенными глазками, проверяя, как чувствуют себя вчерашние ухажеры; кричала в самое ухо, когда, после очередного тоста, все кричали о чем-то хорошем и тянулись друг к другу стаканами и чокались, не рассчитывая силы и разбивая свои стаканы вдребезги, обливая соседей ядреным первачом…
Белый был для них всех ужасом, кошмаром. С этим ужасом они рождались, росли, учились (немного), зачинали себе подобных, передавая в крови, в генах страх перед Белым призраком, накрывшим собой поселок и его окрестности. И они боялись. Дрожали. И старались жить так, чтобы не думать о Белом ужасе, не вспоминать о нем. Пили, дрались, любились… Проспавшись, в похмельной злобе снова дрались, снова пили и снова тискались на перинах и сеновалах… Но Белый оставался с ними. Всюду. Всегда. И когда Люба увлекла его из дома во двор и приникла к нему всем своим горячим телом, он чувствовал, что она просит и ищет защиты у него – нового человека, неподвластного здешним укладам и законам.
И все это время – и за столом, и во дворе, и на сеновале, куда затащила его девушка, он не мог отделаться от ощущения, что кто-то – умный, строгий, холодный, - следит за ним, прощупывая каждый миллиметр тела и души пристальным и настороженным взглядом. Он так и уснул. Но ощущение осталось. Даже во сне. И он просыпался несколько раз за ночь и смотрел в темноту, пытаясь увидеть нечто, что таилось и грозило, скрываясь во мраке ночи, одурманенной душистым запахом сена и теплым женским дыханием на щеке…
* 8 *
Поселок только-только начинал затихать после повального веселья, лучи солнца только-только пробились сквозь утренний туман, позолотив бахрому облаков, лениво плывущих в белесом небе, а Маша и Глеб уже миновали развилку дороги.
Шлепая по мокрой траве, Глеб думал о странном свойстве этой девушки – притягивать к себе людей. Она просто сказала:
-Пойдем! – и он пошел за ней, не задумываясь, хотя было бы более разумным вернуться домой и завалиться спать после бессонной ночи и затянувшегося застолья, последствия которого еще сказывались: Глеба подташнивало.