-Идем…
Он с трудам протиснулся следом.
По приставленной к стене сарая ветхой и скрипучей лестнице они взобрались наверх и оказались на сеновале.
-У тебя спички есть?
-Есть! – с готовностью отозвался он.
-Зажги…
Чиркнула спичка. При слабом свете он увидел, как она, приподнявшись на цыпочки, вытянула из-под балки корзинку. Спичка обожгла пальцы и погасла. Глеб зажег новую. Маша вынула из корзинки керосиновую лампу без стеклянной колбы, смахнула сено с пола и взяла у него спички. Через секунду фитиль лампы, мигая и чадя, загорелся, распространяя удушливый запах жирной копоти. Маша потянулась было, чтобы сунуть корзинку на место, но она выскользнула у нее из рук и упала. Глеб заторопился помочь ей собрать высыпавшиеся в сено вещички. Клубок ниток… зеркальце… косметика… пузырек с таблетками… и несколько пакетиков с презервативами…
-Это что? – с неожиданной злостью спросил он.
-А ты не знаешь… Не мое это. Это Верка здесь убежище устроила. Домой такие вещи не понесешь – мать убьет. Вот она своих мальчишек сюда и водит…
-И ты с ней? – с презрением осведомился он, испытывая неодолимое желание причинить боль, унизить, отомстив тем самым за горькое разочарование.
-Нет, - помедлив, ответила она. – Я сама по себе…
-И сколько же ей, твоей подруге?
-Шестнадцать…
-Не рано ли? Или потянуло к взрослой жизни?
-Здесь рано взрослеют, - тихо и серьезно ответила Маша. – Если ты в этом возрасте будешь никому не нужна, то и замуж никто не возьмет… Вот девчонки и боятся…
-А ты не боишься?
Она не ответила.
-А чего Антон за тобой погнался? Поругались?
-Он мне с весны прохода не дает, - ответила она, глядя на огонек фитиля. – А маме говорить не хочу – жалко мне ее…
-А себя не жалко?
-И себя жалко… Немножко… Чуть-чуть… - она слегка улыбнулась и замолчала.
Замолчал и Глеб, глядя на колеблющееся пламя, розовато – золотистыми бликами играющее на стенах, крыше и серьезном, сосредоточенно-задумчивом лице девушки, сидевшей подле…
* 7 *
Николай не заметил, как ушел Глеб. Не видел он и того, как незаметно исчезла Лера, которой уже не под силу было отбиваться от пьяных парней, лезущих через стол, тянущихся к ней своими слюнявыми ртами. Он видел лишь то, как с песнями и руганью выносили Михея. Или, нет… Кажется, сначала Михей полез под стол – кукарекать, а уж потом его извлекли из чашки с пельменями, куда он ткнулся перекошенной от жадности физиономией и уснул.
Но эпизод с Михеем так и остался только эпизодом, так как вниманием гостя всецело завладела Любка - рыжая девица с густо напудренными щеками и носом. Она следила за тем, чтобы тарелка и стакан Николая не пустовали, и без умолку тараторила.
Она говорила об Антоне. Но это уже после того, как Антон куда-то вышел, а потом вернулся и, показав в дверном проеме распухшую морду, увел, громко матюгаясь, ораву дружков.
Говорила она о женихе и невесте: он пьет как лошадь, а она еще больше… Вот сщас напьются, и неизвестно еще, какая брачная ночь у них получится! Он с перепоя до дому дойти не может, обычно в коровнике отсыпается… А она все норовит сорвать с себя одежду и начинает приставать к мужикам. Зимой на Михея набросилась. Так дед потом месяц на улице не показывался. А бабка его на крыльце с ружье дежурила…
Шептала страстно, прижимаясь бедром к колену об учителе – молодом парне, приехавшем работать после института, и о Клавке-продавщице – рослой, пышнотелой девахе, которая не на шутку влюбилась в чудаковатого интеллигента и преследовала его днем и ночью, пытаясь соблазнить всеми доступными средствами. Но пока – безуспешно.
Но больше всего, кажется, девушка болтала о Белом. Еле слышно шептала, когда расстояние между ними сокращалось до опасного минимума; говорила вполголоса, постреливая по сторонам подведенными глазками, проверяя, как чувствуют себя вчерашние ухажеры; кричала в самое ухо, когда, после очередного тоста, все кричали о чем-то хорошем и тянулись друг к другу стаканами и чокались, не рассчитывая силы и разбивая свои стаканы вдребезги, обливая соседей ядреным первачом…
Белый был для них всех ужасом, кошмаром. С этим ужасом они рождались, росли, учились (немного), зачинали себе подобных, передавая в крови, в генах страх перед Белым призраком, накрывшим собой поселок и его окрестности. И они боялись. Дрожали. И старались жить так, чтобы не думать о Белом ужасе, не вспоминать о нем. Пили, дрались, любились… Проспавшись, в похмельной злобе снова дрались, снова пили и снова тискались на перинах и сеновалах… Но Белый оставался с ними. Всюду. Всегда. И когда Люба увлекла его из дома во двор и приникла к нему всем своим горячим телом, он чувствовал, что она просит и ищет защиты у него – нового человека, неподвластного здешним укладам и законам.