Ну, ровно через девять месяцев, день в день, Ленка родилась. Вера вначале расстроилась: ты же сына хотел. Ничего, говорю, все моих фамилиев… Тут теща и встрянь: не фамилиев, грит, а фамилий… Принесла учебник по грамматике, давай мне правила талдычить. Ну, я выслушал, не перебивал — учительница все же. Так ей этого мало: понял? — пристает, — повтори! Ну и достала она меня! Каждый день правилами пичкала. И что доконало — только сядем за стол, она открывает учебник и начинает поучать. Дескать, у тебя дочка растет, научишь ее неправильной речи. До того заколебала, хоть с работы не приходи и есть не садись. К счастью, вскоре ее послали на курсы повышения квалификации. Вере, конечно, трудновато одной было, но зато я блаженствовал — никаких тебе правил, говори как бог на душу положит. А через год теща вернулась с курсов, и опять сначала, пошло-поехало…
Возвращаюсь как-то с рейса, вижу, дома что-то не так. Весь экипаж в сборе: жена с Ленкой на руках, теща при полном параде — выходной костюм, очки. И сеструха вместе с аккордеоном притащилась! Сидят за столом, меня ждут — все трое, с Ленкой в придачу. Ну я: в чем дело, к чему парад? Мы тут посоветовались, теща начала, тебе нужно высшее образование… Ну, дают! Зачем? Чтобы меньше получать? А они хором: у всех у нас высшее, надо и тебе поступать в институт. Сейчас, говорю, вот поброюсь — и побегу! Не „поброюсь“, а „побреюсь“. Нет, „поброюсь“! Нет, „побреюсь“! Посмотри у Даля… Короче, все ясно, за меня уж все решили… Чувствую, сейчас на аккордеонах-пианинах играть начнут, меня облагораживать! Хватит с меня ваших концертов, заорал, хватит! Так озверел, что выскочил на улицу в одних тапках.
Неделю они ко мне не приставали. Но потом все понеслось по новой. Я — слово, они: нет, не так! Надо — вот так. Чуть что — посмотри у Даля. Этого старика я просто возненавидел! Собственными руками задушил бы, если бы он еще жил. Раньше я домой бегом бежал, а теперь думаю: чего ради? Лучше с ребятами пивка погоняю, побалдею малость… Домой ноги не идут. И что характерно, теща еще и Веру против меня настроила. Собственная жена стала бочку на меня катить. Я ей по-хорошему говорю, уйми, мол, ты свою мамашу! Пусть не вмешивается в нашу жизнь. А она про свое: тебе и в самом деле надо русским заняться, как сочинение-то писать будешь? Да не собираюсь я его писать, и в институт поступать не собираюсь, на хрена он мне? Она мне: не ругайся! А я ей — я не ругаюсь, просто спрашиваю: на хрена?
Вечером жена собирает Ленку на прогулку — ей уж третий пошел. „Надень шарф, доченька!“ — „А на хлена?“ Теща в крик: „Ты видишь? Я же говорила! Чему он ребенка учит?!“ Жена в слезы: что ж ты, Валера, делаешь?! А при чем тут я? Она на улице все это каждый день слышит. Еще и похлестче. Но им не докажешь!
До того меня довели — я вообще перестал рот раскрывать. Ни слова не говорю, понимаешь? Так опять плохо: чего молчишь? Теща надулась, жена опять в слезы: почему ты маму обижаешь? Почему не хочешь учиться? А для Галки я в любом виде хорош — все принимает, в доску своя. Нет, у меня с ней ничего такого, ты не думай! Просто забегу иногда так, поскучать на пару. А такого — ничего, честно тебе скажу…
Но им же не докажешь! Теще кто-то насплетничал, она и жену настрополила: не буду с тобой, не могу!
Короче, ушел я от них. И в Мары сам напросился — вообще-то другой должен был сюда борт гнать.
С детства ненавидел учителей! Как знал, что жизнь испортят. Да если бы не эта женщина, мы бы с Верой… Больше всего за дочку обидно — без отца ведь растет. Хорошая девочка, ничего не скажешь. И что характерно… Тьфу ты, слово дурацкое прицепилось! Впилось, как гвоздь в каблук — не выцарапаешь!..
Мой собеседник мотнул головой, словно бы стряхивая с себя дурное наваждение. Потом поднял глаза, спросил:
— А в институт очень трудно поступить? Или не очень?..»
Весной бы поехали…
Ольга еще вчера загадала: дадут утром горячую воду, значит, разговор с Василием получится, и все будет так, как она задумала. Воду утром дали — впервые за месяц. Новый, восемьдесят шестой начинается как будто вполне удачно, тьфу, тьфу!
Когда мать и дочь проснулись, Василий уже ушел на работу. Ольга быстро сполоснулась и уступила место Нютке. Пока дочь фыркала и плескалась под душем, стала собирать стирку — коммунальными услугами надо пользоваться, пока дают. Васина майка насквозь пропитана едким, неприятным запахом комбината. Этот запах намертво въелся не только в белье, но и в кожу, волосы и, наверное, в кровь. От него у Ольги начинаются спазмы в горле, стоит мужу лечь рядом. Ну не ужасно ли — в самый нежный момент тебя начинает вдруг бить кашель. Да и моменты эти, признаться, случаются все реже. Василий приходит, когда она уже спит, а уходит, когда она еще не проснулась. И силы не те, что семь лет назад. Ах, какие у него были крепкие руки! Ольга помнит, как Василий одной левой выжимал ее раз десять вместо гири в качестве физзарядки. Она, конечно, сопротивлялась, колотя своими хлипкими кулаками по его могучим плечам, но он только смеялся. А тут как-то Ольга неосторожно стиснула эту самую руку, и Василий чуть не вскрикнул: оказывается, уже вторые сутки у него болит вся левая сторона. Нервы плюс химия.