Деревья вокруг комбината даже летом не покрываются зеленью — стоят с мертвенно-черными верхушками.
Когда Ольга приезжает в отпуск к родителям или к сестре, она несколько дней не чувствует никаких запахов. И лишь потом начинает дышать, дышать, дышать… «Да, воздух у нас — хоть на хлеб намазывай!» — улыбается мать, глядя, как Ольга, закрыв глаза, медленно впитывает в, себя пахучий утренний запах сочной ботвы в их огороде, цветущих кабачков, редиса, пряный аромат помидорных плетей. А Василий начинает различать запахи лишь к концу отпуска. И с каждым годом все позже и позже.
Ради чего все это? Льстит ощущать себя в двадцать восемь лет крупномасштабным деятелем? Тоже мне величина — начальник цеха! Передаточная инстанция постоянных втыков руководства собственным мастерам. «Приятно сознавать, что от тебя что-то зависит», — объяснил как-то жене.
А что зависит-то? Руководство ради плана экспортную партию вискозной целлюлозы посчитало как бессортную, и комбинат выполнил госпоставки. А Василий потом два месяца драл горло в отделе труда и зарплаты, доказывая, что им неверно сосчитали обработку, не так начислили премии. А своих, цеховых, в то же время успокаивал, уверял, что сами, мол, виноваты, нарушили технологическую схему. Потому и срезали премиальные.
А в прошлом квартале? Василий из цеха не вылезал, в три смены план гнал. А пресспат их продукцию не принял. Просто так, за здорово живешь — взял и не принял. Они-то свой план выполнили, а на варочный им наплевать — пусть как хотят, так и кувыркаются. Василия с комбината на «скорой» увезли — сердце. Это в двадцать-то восемь с мелочью!
Была бы хоть зарплата приличная, а то ведь каких-то сто семьдесят. А надбавки, премиальные — это когда все идеально. Но их допотопное оборудование чихать хотело на все идеалы. Этому несознательному элементу объяснить, что перестройка, что надо поинтенсивнее, что — «даешь, даешь, даешь!..» Вот Василий и крутится…
Нет, не надо Ольге с мужа никаких премий, никаких надбавок. Ей нужен здоровый муж, а не молодой инвалид, у которого к вечеру немеет левая сторона, и молоко за вредность не помогает. Надо спасать Василия, хоть он и сопротивляется. Ну, ничего, теперь Ольга будет действовать тоньше, умнее, без лобовых атак и нажима. Василий обожает дочь…
Придя в сад, Нютка отправилась гулять с группой. «На экскурсию пойдем», — информировала Ольгу воспитательница Нюткиной группы Шурочка Зотова. «Какая экскурсия в этакий мороз?!» — передернула плечами Ольга. «По местам боевой славы», — уточнила Шурочка, и Ольга повернула к корпусу, не сочтя возможным вмешиваться в программу патриотического воспитания подрастающего поколения.
Едва Ольга открыла дверь, как услышала энергичный детский рев. Ночная няня брезгливо и грубо сдирала присохшие штанишки с ревущего в голос карапуза. Ольга недовольно поморщилась, но промолчала: няньку можно понять — одна на тридцать с лишним душ, да еще в малышевке. И если бы не собственные двойняшки, которых иначе в детсад не пристроить ни за какие коврижки, не пошла бы она на восемьдесят пять рублей, подтирать чужие зады. Сейчас, похоже, детсад только и держится на безвыходности мам — самый надежный цемент для государственного учреждения.
У Ольги группа самая маленькая, всего двадцать семь человек, но она все равно зашивается. Улыбнуться каждому — и то время надо, не говоря уж о каком-то там индивидуальном подходе, развитии фантазии, творчества и прочих идеалов дидактики.
Сегодня в группе Ольги по плану — лепка, занятие «не бей лежачего», можно будет все спокойно обмозговать.
Теперь тактика Ольги — оперирование голыми фактами. Медицинский документ вернее слов: справка, выданная педиатром, убедит Василия, что надо срочно менять климат: нельзя же ребенку дышать отравленным воздухом при начинающейся астме.
Ольга представила лицо Василия, когда он будет читать написанное ее подругой медицинское заключение. Конечно, грех спекулировать на отцовских чувствах, но ведь эта ложь во спасение. Просто у Ольги нет другого выхода… Она даже представила, как станет расписывать Васе их будущее житье — щедро, не жалея красок: