— Смотря что считать безработицей, — с неожиданным раздражением ответила Полина.
— Нами изначально правит порочная идея разрушения, "до основанья, а затем"… Не затем — зачем? Ведь все, все уничтожили, испоганили — по всей стране запах сортира… не держава, а общественный туалет, — брезгливо поморщилась Анечка. — Неужели и правда — страна дураков? Помните: "Наша бедность — от нашей глупости, а глупость — от бедности". Еще в девятнадцатом веке сказано, помните?
— Они есть: культура, знания. А где они? Мы-то с вами знаем, за что дипломы даем, верно? "Как нас учили"… Помните притчу, которую рассказывал Игорь Павлович? "Можно ли считать себя культурным человеком, если…"
— Все причину ищем: кто виноват? Да сами мы, сами виноваты! Наше бескультурье, безграмотность.
— Верно! — согласилась Полина. — Хватит искать виновных! Надо строить заново…
За разговором не заметили, как началась загородная дорога. Сплошная радость — холмы, перелески. И поля, поля за ними. Бабочки, стрекозы, птицы поют. Как летом, хотя — сентябрь, осень на носу. Не за горами, надо думать, и поворот к совхозу "Вперед".
Вспомнила: у них с Володей все произошло на картошке. Сколько же лет тому? Если Дашке пятнадцатый… Господи, целая вечность! А кажется, все рядом, будто в соседней комнате. Вроде только вчера принимала поздравления с семнадцатилетием и поступлением в Московский пединститут. Мать со слезами провожала в столицу. Запихивая в сумку банки с вареньем, компотами, домашними солениями, наставляла: "Будешь жить у тети Кати, ей на шею не садись! Продукты покупай сама, готовь — в столовых быстро желудок попортишь… Тетку слушай — она у нас умница. И вообще единственная родная душа в Москве…" — "Почему единственная?" — обиженно напомнила Полина. Ее друг детства, два года назад покинувший их степной городок, уже учился в московском вузе. Ради него Полина и рвалась в столицу. Ради него…
Друг детства… Думала, на всю жизнь, а оказалось — случайный знакомый Володя. Мечтала об одном, вышла замуж за другого. Потому что первому оказалась не нужна. Он предал, а Володя всегда и везде был рядом. И в ту ужасную ночь, на картошке, когда думала, что все. Когда жизнь стала безразлична…
Володя казался сильным, уверенным в себе, но лишь среди словарей, текстов на фарси, немецком, древнеанглийском. А в повседневном быту — потерянный и беспомощный, словно большой ребенок. Долго не мог найти достойное применение своим талантам — метался, менял работу. Все было: периоды отчаяния, неверие в собственные силы, запойная, беспросветная тоска и безденежье, бессонные ночи… А потом — ее, Полины, зачеты и экзамены. Дашкина болезнь, парализующий сознание страх за дочку… В постоянной тревоге за нее и за Володю — вдруг не выдержит, сломается? — прошла почти половина их совместной жизни.
Когда наконец все страхи, тревоги и все метания остались позади — только живи и радуйся, — Володя вдруг…
— А дочь с кем? — словно подслушала ее мысли Анечка. — С мужем?
Полина рассеяно кивнула.
Широкую трассу сменила узкая бетонка, потом — грейдер. Миновали указатель "Пионерский лагерь "Зорька", и вот они на месте.
"Икарусы", освободясь от пассажиров с их рюкзаками, чемоданами и гитарами, развернулись и, сверкнув полированными боками, поплыли в обратную сторону. У ворот лагеря осталась лишь черная начальственная "Волга". Вскоре и она отчалит — когда начальство убедится, что высадка прошла благополучно и поголовье студенческо-преподавательского отряда не потеряло в численности, о чем можно будет с чистой совестью доложить в райкоме.
— Ох уж эта спешка! секретарь парткома института долго и проникновенно трясет руку командира, другая рука в это время нашаривает за спиной ручку автомобильной дверки.
— Главное, Игорь Павлович, кормите их как следует. А то начнут звонить родителям, те — туда, — поднял глаза к серому слезящемуся небу, — пойдут звонки, жалобы посыпятся. А ведь скоро перевыборы…
— Так звонки вроде уже не в моде, — улыбнулся командир. — Другие времена.
— Не в моде — чтобы поставить. А чтобы снять — сколько душе угодно, — хмыкнул секретарь. — Кушать, дорогой Игорь Павлович, всегда хочется, и кушать хорошо.
Проводив начальство, командир сбросил ватник, расстегнул воротник гимнастерки и поманил пальцем Полину и Анечку:
— Пошли, глянем, что там в нашей кухне жарится-парится. А ты, комиссар, ребят расквартировывай, — бросил очень высокому и очень худому человеку в черном матросском бушлате. Полина приняла его вначале за студента. — Кстати, прошу любить и жаловать: Александр Витальевич Нивелов, капитан, мой коллега и моя правая рука, — представил комиссара Полине и Анечке.