Вонави, держа одной рукой жену за локоть, подхватил под руку смутившегося Калинина.
— Ой, мне тоже надо с вами посоветоваться, — спохватилась Таня. — Насчет встречи с египетскими писателями. Завтра придет представитель из консульства, надо уточнить дату.
— А нужна ли нам эта встреча? — Вонави посмотрел на Калинина. — Думаю, наши египетские коллеги тоже не сильно на нее рвутся.
— Верно, — оживился Михаил Ильич. — Программа и без того напряженная, личного времени почти нет. Надо ведь и магазинам отдать должное. Местные лавочки ве-есьма любопытны. Может, вместе туда заглянем, Танюша?
Калинин улыбнулся ей одними глазами. Он выглядел усталым, и Таня подумала: в самом деле, зачем им эта встреча? Пусть отдохнут. Да и магазины на последний день оставлять не следует.
Интересно, думала Таня, что Калинин выберет для своей жены? Наверняка захочет привезти что-нибудь необычное, с местным колоритом. А в ответ получит теплый взгляд, улыбку, любовь и взаимопонимание…
Когда экскурсии заканчивались, Калинин подзывал Таню на сиденье рядом с ним — специально занимал. И пока автобус мчал к гостинице, они говорили. Таню подкупала его сдержанная, ненавязчивая манера. "С ним уйдет то немногое, что досталось нашей нации в наследство от старой интеллигенции", — вспомнила, глядя в увеличенные стеклами глаза Калинина, прочитанную в старинной книге фразу.
— О чем вы пишете? — спросила она как-то Калинина. — У вас есть что-нибудь с собой? Дайте почитать.
Калинин покачал головой: нет, с собой он ничего не взял. Впрочем… Покопавшись в карманах, нашел сложенную в несколько раз газетную полоску. "Чуть на самокрутки не пустил, — пошутил. — Последняя публикация. Взгляните, если интересно…"
Это был очерк об Урале, об истории края, начиная с петровских времен — демидовские заводы, каторжный труд крепостных, жизнь холопов, людей "подлого сословья", клетские избы, бараки. И другая жизнь, новая архитектура городов, построенных бывшими "работными людьми", наплевательское отношение местных властей к памятникам старины, гибель традиции, рассуждение о нравственности. Язык сочный, колоритный. Тане особенно понравился диалог автора с местной старушкой у разрушенной церкви. "Сами повинны, сынок, сами! Никто с нас кресты не сдирал и храмы за нас не порушал — сами! — убеждала старушка. — Креста на нас нет…"
Таня попросила Калинина подарить ей газету — хотела прочесть очерк еще раз, не торопясь.
Убирая газету в сумку, заметила на обратной стороне фотографию: здоровый парень в белом халате, из-под которого просматривалась форменная гимнастерка, держал в руках упитанного поросенка. Улыбался, почесывая его за ухом, а он блаженно щурил свои свинячьи глазки. Подпись под фотографией гласила: "Ах, какое это было сало!" Фотокорреспондент Л. Форин. Как следовало из его короткой заметки, рекламировалось подсобное хозяйство какой-то воинской части: "Сами готовили, — с гордостью ответил руководитель округа, — солдаты сами за хрюшками ухаживают…"
— Повеселились? — усмехнулся Калинин, заметив Танино удивление. И, кивнув на противоположный ряд кресел, разъяснил: — Вон он, автор, Лева Форин.
— Наш Лева? — не поверила Таня, обернувшись на Леву, который тихо улыбался своим мыслям на заднем сиденье, с неизменной корреспондентской сумкой на коленях. — Тот самый Л. Форин? Именно он подложил такую большую свинью нашим Вооруженным Силам?
— Думаете, он специально? Показать новую нравственность бывшего "подлого сословия"?
Калинин пожал плечами:
— Боюсь, Танюша, вы видите больше, чем сам автор.
В следующий раз Таня подсела к "молодым" — выяснить у Льва Форина, специально ли он поместил свой двусмысленный снимок на обратной стороне калининского очерка или нет.
Лев только улыбнулся и промолчал. Зато другие на нее набросились:
— Вы, Танечка, уделяете слишком много времени метру Калинину! Не верьте этому старому демагогу! Его поколение себя дискредитировало всей своей жизнью. Держитесь лучше нас, молодых, не прогадаете.
— И чем он только вас обворожил, Танечка? Уж не своим ли серебром? — и лукавый взгляд, и поглаживание воображаемой бородки. — А может, своим латунным золотом? — и рука скользит к воображаемой медали на лацкане пиджака.
— Зачем обижаете хорошего человека? — вступился за Таню Форин. И, открыв свою корреспондентскую сумку, достал оттуда конфету "Белочка", угостил: память о Родине.
— Спасибо. А я думала, у вас там аппаратура. Вы не снимаете Каир?
— Хоть тут отдохну от съемок, Танечка…
Форин снова ушел в себя, забыв про Таню, и она тихонько поднялась, пересела к Калинину.
— О чем это они вам напевали? — поинтересовался Михаил Ильич. И, угадав, откуда ветер дует, вздохнул: — Ох, уж эти мне молодые! Давно за сорок, а они все еще в литературных мальчиках бегают. Мускулов много, а мастерства — кот наплакал. Вот и шумят: свергают, топчут… Борцы, называются! А в конечном счете борются за собственное место, за льготы, которые дает членский билет. Вы не представляете, Танюша, какая сейчас идет грызня в Союзе писателей…
Калинин принялся рассказывать о литературной грызне, о новых "западниках" и старых "славянофилах", "русофобах" и всех остальных… Таня не всегда улавливала суть — уж больно сложен литературный процесс… Одно поняла: борются в основном те, кого не печатают. Те, кто "в струе", в драки особо не лезут.
— Нового, Танюша, человечество уже изобрести не может. Так, модификации прежних моделей… Знаете, как изменилась простая формула "ты — мне, я — тебе"? Ты — мне, я — ему, а уже он — тебе.
— Разве и в литературе есть рэкет?
— У вас быстрая реакция, Танюша, — похвалил Калинин. — Не хотите попробовать свои силы в литературе? У меня как раз освободилось место литсекретаря…
Таня хотела спросить, что делает литсекретарь, но постеснялась.
А между тем вокруг кипела торговая жизнь. Времени на магазины правда не оставалось: программа напряженная, заканчиваются поездки поздно, и большинство магазинов уже закрыто. Но мелкие лавчонки торгуют вовсю, зазывалы чуть не за руку хватают, затаскивают вовнутрь. От их криков, мельтешения красочных витрин, яркого света — рябит в глазах, закладывает уши.
Как-то небольшой группой они возвращались в гостиницу через центр пешком. Со всех сторон неслись зазывные крики — на английском, французском, итальянском:
— Скарабей, сеньора, скарабей!
— Пирамидас, пирамидас, мадам!
— Папирус, сэр, сувенире…
Таня задержалась у небольшого лотка с раскрашенными свитками папируса — оригинальный сувенир, а главное — дешевый. Лев Форин тоже протиснулся к лотку, Калинин прикрывал тыл. Торговец перевел взгляд с Тани на Форина, глянул на их пыльную обувь, снова на лица и вдруг обрадованно забормотал: "Русский? Русский? Икра? Водка? Шампань? О-о, бизнес, чейндж, чейндж", — показывал поочередно на свой товар и на Левину сумку.
Странно они тут английское "чейндж" понимают, усмехнулась Таня, отходя от лавки.
— Здесь это значит — безденежный обмен, товар на товар. Чейндж, одним словом. У наших-то где валюта? Вот и шуруют вовсю. Унизительно, говорите? А мы привыкли к этому. Раз унизишься, зато на несколько лет себя обеспечишь. И детишек, самое главное… Ой, да какие там сливки, Танечка! Ни сливок, ни молока не осталось, не видите, что ли?
Таня остановилась, молча уставилась на Форина.
— Шампань, водка? — подскочил к ним какой-то торговец.
— Нет! — резко ответила Таня, отходя от грязно одетого торговца.
— И до чего же чисто русские слова выговаривают! Где только научились?
— Не догадываетесь? — усмехнулся Форин и стал перечислять, загибая пальцы: — Асуанская ГЭС, Суэцкий канал, строительство разных комплексов… Короче, крепко наши ребятки тут поработали, поднатаскали местных в русском. Да и сами кой-чему поднаучились. "Чейндж", "бизнес" тоже без акцента произносят, заметили?
Таня улыбнулась: эти слова, легко усвоенные их группой, воспринимались всеми как синонимы.
— Кстати, — доверительно наклонился к ней Форин, — на наши простые карандаши тут можно выменять вполне приличные вещи. Те же папирусы, например. Прекрасный сувенир!..