— Не выспались?
— Выспалась. Все нормально.
Нефертити упорно не смотрела в сторону Галкина с Зоей.
— А как вы… Расскажите мне… о своей бабушке. Вы ее помните?
— Слабо. Отдельные картины, как вспышки. Помню, например, как корову доила, когда в деревне жили — всегда в атласных туфельках. Почему-то эти атласные туфли и запомнились, — Нефертити поймала и выпустила в окно случайно залетевшую бабочку-капустницу. — Сейчас бы я ее, конечно, расспросила: интересно же, какие гены во мне бродят! Полностью бы это самое генеалогическое древо восстановила — до последнего листочка. Но…
— Но ваша мама наверняка знает.
— Что там она знает! — досадливо махнула рукой Миронова. — В те времена знать было не модно. Да и опасно, вы же понимаете. Ну а теперь…
— Теперь надо восстанавливать, Таня, — оптимистичным педагогическим тоном посоветовала Полина. И, вспомнив начало их картофельного пути, привела пример: — Вот как храм Христа Спасителя. Недалеко от нашего института, знаете?
— Еще бы!
— Сейчас многое хотят восстанавливать.
— Хотеть не вредно, — вяло усмехнулась Миронова. Но, перехватив взгляд Галкина, заговорила вдруг громко, откровенно ерничая: — А вообще-то я против! Ну что я буду иметь с этого храма? Я же атеистка, так меня учили. А в бассейн "Москва" у меня абонемент, круглый год плаваю. На пару с сеструхой, верно, Зой?
Миновав центральную усадьбу, автобус вдруг резко затормозил. Из преградившего дорогу "газика" выскочил директор, направился к ним.
— Ну-с, где тут наши доярки-телятницы? — всунув голову в предупредительно распахнутую водителем дверку, весело закричал в автобус.
— Пять человек туда и пять — сюда, — кивнул он на занятую под амбар полуразрушенную церковь и покосившийся деревянный сарай за нею.
Студенты недоуменно молчали. Игорь Павлович, вспомнила Полина, как-то бросил: "Дормир совсем обнаглел! Доярок на ферму требует".
— Мы так не договаривались, Михаил Дормидонтович. В договоре только картошка.
— Командир обещал, — наседал директор.
Полина нерешительно повернулась к студентам — может, в самом деле обещал?
— Кто хочет коров подоить? Есть добровольцы?
— Были б атласные туфли, я бы, пожалуй, пошла, — отозвалась Нефертити. — А в резиновых сапогах что-то не хочется.
— При чем тут какие-то туфли? — вскипел Дормир. И поощрил: — Давайте, давайте! Заодно бычка себе на суп выберете.
— Мы доверяем вашему вкусу, — острили студенты, наотрез отказываясь работать на ферме.
— Но командир обещал!
— Пусть он и доит.
Полина сочувственно улыбнулась директору, попросила водителя трогать.
— А еще аванс просят! Ладно, вы у меня попросите! — грозил Дормир, спрыгивая со ступеньки. — Белоручки! Интеллигенты, мать вашу так!
— Эй, полегче! Тут ведь девушки! — возмутился Галкин.
— Вы же культурный человек, — присоединился к нему Беспутнов.
Но директор уже шел к церкви-амбару.
— Неужели у нас все руководители такого уровня? — повернулась к Полине Нефертити, когда автобус отъехал от фермы.
— Что вы, Таня, есть много хуже. Этот ведь академию закончил.
Полина вспомнила, как Игорь Павлович по просьбе своего знакомого, уволенного в запас, забрасывал директору удочки насчет аренды нескольких га в местных краях. Дормир отшил Игоря Павловича вместе с неизвестным директору претендентом на совхозную собственность. "У нас своих прохиндеев хватает, кто хочет за государственный счет собственные карманы набивать. Чтобы еще чужих вскармливать, советских миллионеров плодить!"
— Короче, пусть пропадет, но другому не попадет. — Полина старалась отвлечь Миронову от ее мыслей, но она все же напряженно прислушивалась к происходящему за спиной — к веселому баску Галкина и беззаботному смеху Зои.
— Вы говорите — руководители. А дети? Нравственная ошибка…
Поговорить с Нефертити о Галкине так и не удалось — приехали на поле.
И тут же небо стало заволакивать тучами.
Если у природы нет, как считают, плохой погоды, то наверняка есть плохое настроение. Иначе как объяснить, что в солнечные дни все делается легко и просто. Даже картофельное поле с бороздами бесконечной длины не производит такого гнетущего действия. А вот в дождь… Мало того, что земля черная, сапоги и руки — тоже, так еще на душе мрак, непроглядная хмарь.
— Здорово мы смотримся со стороны, верно? Парусники двадцатого века, — громко говорила Нефертити, в расчете на отклик шедших впереди ее Галкина и Зои.
Вздувшиеся на спинах ребят блестящие от дождя полиэтиленовые пленки и в самом деле напоминали паруса под ветром, разбросанные по темным волнам огромного поля. С каждым порывом они крупно вздрагивали, словно готовые сорваться и полететь по застывшему морю.
— Пошто мы в эту глину здоровье свое закапываем? Все равно ж эту нитратную картошку жрать никто не будет — сгниет! — Борис Беспутнов придвинул свою корзину к Нефертити.
— Работай, работай! — поощрила она, поглядывая на соседнюю борозду, где сонно передвигался с набрякшим от дождя мешком Галкин.
— А зачем? Уже импортная идет. Читала?
— Нет, — буркнула Миронова, сердито толкая вперед корзину.
— Ну как же, в "Комсомолке"! Так и называется: "Картошка из Берлина".
— Вот дают! — восхитилась Нефертити так громко, чтобы слышно было и на соседней борозде. — До чего докатились! Картошка — из Берлина, пшеница — из Канады, стиральный порошок — из Индии. Весь мир на нас работает, не кисло, а?
— Верно! — с готовностью откликнулся Боб. — Больше всех выращиваем и больше всех по дороге теряем. Все рекорды Гиннесса переплюнули. Семьдесят лет с гаком учились!..
— Тебе ль, Боб, об учебе-то говорить, помолчал бы лучше, — вдруг ощетинилась Нефертити, глядя, как Галкин ссыпает в мешок собранную Зоей картошку. И, дождавшись, когда Зоя поплелась с пустой корзиной назад, крикнула сестре: — Валяй, валяй, Зоя! Один Берлин всю Россию не накормит.
— Для конкурса красоты стараетесь? — съязвил Беспутнов.
— А что? По трудовым показателям любому фору дадим.
Галкин завязал наполненный мешок, пнул его для большей прочности носком сапога и собрался было идти за другим. Но Нефертити его остановила:
— Ой, что это у тебя на шляпе?
— Отстань! — отрывисто бросил Галкин, однако стащил свое сомбреро, глянул на его поля. — Птичка, наверно, пролетала.
— Благодари бога, что коровы не летают!
Перескочила через борозду и, достав белоснежный платок, принялась очищать с тульи оскорбительное пятно. Галкин, воспользовавшись передышкой, распрямил широкие плечи и, шурша полиэтиленом, сладко потянулся, помесил резиновыми сапогами глинистую землю, разминая ноги:
— Э-э! Отличная погода, господа! А не испить ли нам чего покрепче?
Его взгляд устремился к другому концу поля, где стояли огромные бидоны с водой и куда направлялась Зоя.
— Надо же: в жару и стакана воды не выпросишь, а тут целых два бидона притащили!
— А у нас все навыворот: летом работают комбайны снегоуборочные, а зимой — картофелеуборочные, — радуясь взаимопониманию, зачастила Нефертити.
Не сводя глаз с другого конца поля, Галкин хлопал в вязкой жиже тяжелыми сапогами.
— А ты говоришь: "атласные туфельки".
Нефертити вскинула брови: оказывается, в автобусе Галкин не так уж сильно был занят Зоей. Оказывается, прислушивался и к тому, что говорила она, Таня…
— Ой, ты же ведь промок! Давай пленку получше натяну.
— Отстань!
— Возьми вот сухие варежки.
— Отстань!
— Забуксовал? — благодарно глянула на прочно увязшие в глине сапоги Галкина. — Помочь?
Он раздраженно дернул плечом, повернулся в сторону бидонов.
— А ты заметил, какое слово сейчас в самом ходу у газетчиков? Про-бук-сов-ка. Заметил? — поинтересовалась, загораживая собой ненужную перспективу на другом конце поля. — Только за что-нибудь возьмемся, как уже буксуем. И в экономике, и в праве, и в социальной сфере — везде. Во в трясину-то залезли! Никак выбраться не можем.