— Чёй-то ты в политику вдарилась? Хороший заменитель секса, да?
Галкин вызволил наконец из грязи свои сапоги и, обойдя Миронову-старшую, крупно зашагал к бидонам с водой. Вскоре оттуда донесся звон кружек и Зоин смех.
— У-у, жидкая, не иначе опять разбавленная, — хохмил Галкин, демонстративно выплескивая воду.
— Галкин правильно говорит, — Беспутнов снова подтянул к Нефертити корзину с картошкой. — Лучше бы сексом занималась.
— С тобой, что ли? — фыркнула Нефертити.
— А хотя бы. Ну и характерец у тебя, Миронова!
— Мою физию характером не исправишь, — засмеялась Миронова. И уже мягко, почти нежно, словно увещевая малое дитя, стала втолковывать Беспутнову: — Секс, Боренька, игрушка для родителей. У нас есть дела поважнее, верно?
Подмигнула потерявшему дар речи Беспутнову и пошла прочь, мужественно не глядя в сторону бидонов.
— Что происходит, а, Полина Васильевна? — пожаловалась, становясь в одну с Полиной борозду. — Куда идем? Кто перестраивать все это будет? Мы, что ли? "Духовный потенциал страны" — звучит, правда? Это мы-то?.. А откуда нам духовность черпать? Из чего? Где они, образцы-то?
— Видите ли, Таня, — попыталась ответить Полина. Но Нефертити ее не слушала.
— Ведь все уничтожили. Все, что тысячелетиями по крупицам собирали. Ну разве это по-хозяйски, а, Полина Васильевна? На голом месте вон и сурепка не растет. Вырубили под корень всю интеллигенцию, всех носителей культуры. Как же — аристократия чертова!
— История революций, Таня…
— История?! Растранжирили генофонд нации, а теперь с нас культуры требуют, нравственности. А на меня, может, умных генов не хватило! Дефицит — во всем, не только в порошке стиральном.
Она оторвалась от клубней, вытянув шею, наблюдала, как Галкин удалялся с Зоей к опушке, укрыв ее своей полиэтиленовой полой.
— Лишь бы урвать побольше. Только себе! А чтобы для других… Кто сейчас выйдет на Сенатскую площадь? Или на костер пойдет ради общего дела? Шкуроспасы! Хапуги! Обыватели!
— Ну не так уж все мрачно. Международные связи зато усиливаются — берлинскую картошку скоро кушать будем.
— Вместо берлинского печенья! Даже Смоленск на валюту картошку покупает, читали? Миллионы золотом тратим, а каких-то там тысяч рублей, чтобы овощехранилища построить, не находим. Не вредительство ли это? — Нефертити распрямилась. — А насчет международных связей вы совершенно правы. Мой дядька погиб в боях за Крым. А теперь мы его — без единого выстрела иностранцам отдаем. А остальное? Всякие совместные предприятия и акционерные общества — это что? Мой батя матери пантокрин в этом году искал — после операции он ей вот как нужен! Черта с два нашел, пока в Якутию к оленям не слетал. Да и то — с большим трудом добыл, потому что американцы там целый завод строят. Они нам — железки, мы им — оленей. А также — лес, газ, нефть. Все чрево земли-матери выкачали. Раздели ее, обстригли, голой по миру пустили, с протянутой рукой, — далеко отшвырнула попавшийся вместо клубня булыжник. — А потом тот же пантокрин, ту же бумагу у Америки на валюту покупать будем. Не говоря о всякой там пластиково-капроновой дряни.
— Сами не умеем перерабатывать, пусть хоть американцы, — выдавила Полина.
— А что мы умеем? Что? Митинговать? — Миронова зло швыряла в корзину осклизлые клубни. Вдруг ее рука замерла, взгляд беспомощно приклеился к другому концу поля. — Не хотите попить, Полина Васильевна? — спросила, выпрямляясь. — В горле пересохло.
И, громко чавкая резиновыми сапогами, Нефертити направилась к бидонам. Полину жажда не мучила, но отказать Мироновой было неудобно.
— Только портить умеем, разрушать. Потому что мы варвары. И обожаем свое варварство, наслаждаемся им…
Нефертити замолчала, сосредоточенно шагая по полю. Этот его необработанный участок с полегшими стеблями увядшей картофельной ботвы чем-то напоминал Полине картинку из школьного учебника по истории Древней Руси, где изображено поле брани: "…и наших полегло на том поле — тысяча, а врагов — тьма…"
Пожухлая ботва источала пряный запах тлена.
Галкин и Зоя уже мелькали меж берез, удаляясь к лесу. Нефертити с ненавистью выплеснула воду, сделав всего один глоток.
— Все отравлено, испоганено: вода, земля, культура, нравственность. Вы заметили, что тут птицы не поют? Ни одной на всем поле — даже галок нет. Войны не надо — сами вымрем.
Ветер рванул пленку, взметнув ее грязным парусом, брызнул в лицо холодной липкой водой. Нефертити бросила прощальный взгляд на опушку и повернула назад.
— Мы в этом году на Черном море отдыхали. Там почти все пляжи закрыты — говорят, где-то прорвало канализацию. Никак очистить не могут — который год! Пьем собственные испражнения, каково!
— Вместе с родителями отдыхали?
— Куда от них денешься. Галкин говорит: вырвать свободу у родителей — все равно что отнять кость у собаки.
— Галкин, я слыхала, талантливый парень?
— Ну? — снова насторожилась Нефертити. — Талантливый. Особенно в постели.
— Таня, как вы можете! Любовь — это же…
— Любовь? Любовь! — фыркнула Миронова. — Ой, держите меня пять человек — любовь!! Да кому она сейчас нужна, эта любовь? Техника, Полина Васильевна, простая техника. Вы что, не знаете, как это делается?
Полина покраснела.
— Нет, я не совсем то имела в виду, — виновато поправилась Миронова. — Любовь — это слишком утомительно. Зачем? В наш-то век? Век демократии и хозрасчета! "Без всяких эмоций", — как говорит Галкин.
— Демократия, — раздумчиво повторила Полина, с удовольствием отрываясь от клубней. — Трудновато дается нам сия наука.
— Так мы ж и учиться уже разучились! А демократия — наука.
Она быстро швыряла тяжелую от налипшей земли картошку, не давая Полине передохнуть.
— Вы не устали, Таня? — забеспокоилась Полина, глядя, как быстро наполняется очередная корзина. — Отдохнуть не хотите?
— Нет! — резко ответила Миронова. — Я обязательно выполню норму! Сделаю им это чертово изобилие! И гляну, как они будут бороться…
"Изобилие для нас хуже голода", — вспомнила Полина какую-то телепередачу.
После холодного мрачного поля, после дождя и ветра возвращение в лагерь казалось светлым праздником. Наспех сполоснув в большом корыте перед столовой сапоги, не заходя в корпус, студенты бежали скорее внутрь — не столько к хитрому Петиному ужину, сколько к теплу, свету, цивилизации.
Сваленная в кучу мокрая одежда вскоре начинала дымиться густым терпко пахнущим паром. Все столпились у свежей "молнии", обсуждая последние новости.
— Опять Нефертити все рекорды перекрыла!
— Конкурс красоты отменяется, "Мисс Картошка" уже есть!
— Слушай, Тань, имей же совесть! С твоими темпами у начальства "Сюрпризов" не хватит!
— Хочешь всю Россию нитратами закормить?
— Наоборот! В мешках-то картошке сподручнее гнить! — взял Нефертити под защиту Боб Беспутнов: — Зря бочку на человека катите.
— Все мы под Бобом ходим, — не остались в долгу студенты.
Не успели рассесться за столами, как к зданию, коротко посигналив, подкатил забрызганный грязью голубой "Жигуль". Игорь Павлович вышел встречать гостя, секретаря парткома института.
— Жаль, скат подвел, — сокрушался секретарь, поднимаясь с командиром по лестнице. — Хотел на поле успеть.
— Главное — на ужин не опоздали.
Потирая руки — руль-то холодный! — секретарь прошел в столовую, сел за стол. Студенты с интересом наблюдали, как он отнесется к ужину — треске с вермишелевым гарниром.
— А что? Очень вкусная вермишель, — похвалил, набив рот. — А треска вообще блеск! Ее ведь почти всю уже выловили, так что скоро и такой не будет.
Но, когда студенты разошлись, в тесном кругу преподавателей стал снимать со всех стружку:
— Что ж это вы студентов вермишелью закормили? Уже жалобы посыпались: три раза в день вермишель да рыба, рыба да вермишель.
— Директор обещал мясом отоварить, но… — слабо защищался командир.
— Надо требовать!
— Директор говорит, надо зарабатывать.