Полина усмехнулась, но возражать не стала, покорно пошла следом — какая разница, куда идти?
Ближнее поле, которое начиналось сразу за лагерем, где студенты убирали на прошлой неделе (не пришел автобус, и пришлось "озадачивать" их тем, что было под рукой), производило тягостное впечатление. Картошка до сих пор не убрана, медленно гниет в мокрых мешках, сиротливо торчащих вдоль борозд. Остальная, на которую мешков не хватило, — ссыпана в кучи. Отмытые дождем, картофелины тускло белеют большими зловещими пирамидами, проступая из тумана.
— Да-с, — присвистнул Александр Витальевич, — картинка! Прямо верещагинский "Апофеоз войны", и главное — воровать удобно, дорога рядом. А что, сунул мешок в машину — и с концами… Петя прав: надо сказать студентам, чтобы хоть пару мешков на кухню отволокли. Пока есть под боком…
— А как же педагогика? — съязвила Полина.
— Какая уж тут педагогика! Все равно студенты видят, как она тут гниет, мимо ведь ездят. А вермишель и в самом деле уже в горло не лезет.
Дорога повернула от поля, повела вдоль широкой поляны к опушке. От скошенной травы в свежих стожках вкусно тянуло сеном.
Вдруг Полина заметила, что Александр Витальевич слегка прихрамывает.
— Ногу натерли?
— Немного. Надо носок поправить — сбился.
Свернул к ближайшему стожку, сбросил бушлат и, кинув его на стерню, плюхнулся на землю, стал натужно стаскивать сапог. Снова натянув сапог, откинулся на стожок, глубоко втянул в себя душистый сенной запах:
— Лепота! Посидим немного?
Полине как-то неудобно было напомнить Александру Витальевичу, что погода для этого не совсем подходящая — сыро все же. После некоторого колебания опустилась рядом. Стог пах лугом, рекой, разнотравьем.
— Лепота! — повторил Александр Витальевич; выдернул из стога травинку, закусил ее зубами. — Верно, Полина?
— Васильевна, — поправила она, повернувшись к Александру Витальевичу.
Он тоже повернулся к ней, их взгляды встретились, Полина поспешно отвела глаза в сторону. И тут заметила шагающего по дороге Галкина. Он так неожиданно возник из тумана, что Полина, не успев что-либо сообразить, вскочила на ноги и скрылась за стожком. Александр Витальевич, ничего еще не понимая, тоже последовал за ней. Уже подхватывая бушлат, увидел Галкина и все понял. А Полина тем временем была далеко — шла быстро, не оборачиваясь.
"Вот дура-то! — ругала себя. — Господи, какая дура! Чего вскочила? Словно меня застали на чем-то постыдном…" Но ведь и в самом деле застали — вдвоем, в уединенном месте. Что Галкин мог подумать? Не объяснишь же ему, что носок…
Александр, видимо, понимал ее состояние — молча шел сзади, соблюдал дистанцию. И, лишь дав порядочный крюк, когда они уже подходили к лагерю, нагнал, осторожно взял за локоть:
— Успокойтесь, ничего же не было…
— Глупо-то все как! — покачала головой. "Интересно, видел он нас или нет?"
В лагере было по-прежнему тихо — у ворот стоял пустой автобус, перед корпусом нарисовались в тумане два сонных студента и тут же исчезли в подъезде. "Плохи дела", — подумала Полина. Александр Витальевич, наверно, думал то же самое, она не решалась на него взглянуть.
Через несколько минут Аня рассказала, что произошло в их отсутствие, — капитан не мог говорить, сорвал голос, "беседуя" со студентами.
Отряд, оказывается, и в самом деле забастовал. Причину Аня так и не могла понять — кричали все сразу, были всем недовольны, начиная от погоды и кончая вилами, которыми заменили комбайны. Возмущались и тем, что плохо кормят и не вывезли с поля картошку: "Зачем же мы спины гнем? Она же все равно гниет!"
"Но мы-то тут при чем? — возмущалась Аня, обращаясь почему-то к командиру. — Можно подумать, будто мы технику и горючее поставляем!"
Потом студенты вспомнили, что картошка — дело добровольное. И ни за что не хотели слушать командира, тщетные его доводы, что думать об этом надо было в институте…
— Ну, мы тут тоже кое-что вспомнили, — заключила Аня: — "Кто не работает, тот не ест".
— Здесь мы, конечно, погорячились, — признал свою неправоту командир. — Не надо было смешивать политику с питанием. Вернее, надо, но не так. Потому что они совсем озверели: обойдемся без ваших кислых щей. А сегодня-то на завтрак знаете что? Колбаса с вермишелью.
Однако на завтрак студенты демонстративно не пошли. Галкин куда-то исчез — то ли в магазин, то ли на почту, звонить в Москву.
"Интересно, видел он все же нас с комиссаром или нет?" — вновь подумала Полина, чувствуя, что краснеет.
— Ну, что будем делать, господа? — хрипло поинтересовался командир.
Комиссар пожал плечами.
— Может, и нам забастовать? — предложила Полина.
— А что? — приняв шутку, оживился Игорь Павлович. Но тут же опять скис: — Если бы не эти чертовы деньги! Что мы в Фонд мира переводить будем?
— Ну что, чайком побалуемся? — Аня взяла чайник, пошла наливать воду.
— Золотой ты человек, Анна Ивановна, — просипел ей вслед Игорь Павлович. — Знаешь, чем горло мое полечить.
Полину слегка знобило, и она тоже с радостью подумала о стакане горячего чая.
— Ну, и что будем делать? — отхлебнув обжигающего чая, Александр Витальевич повторил вопрос командира.
— Закручивать гайки, что ж еще! — упорствовал Игорь Павлович.
— А как?
Игорь Павлович повернулся к Полине:
— Вы с Аней намекните студентам насчет недалекой уже сессии: зачетов, экзаменов. Припугните чуток.
— Хотите из нас пугало сделать? — усмехнулась Полина.
— Надо бить на их будущую стажировку, — предложила Аня. — Дескать, не будете работать, ни в какие колледжи не поедете.
Допив чай, Полина тихонько выскользнула из штаба: пусть поспорят без нее. Забежала в свою комнату, поддела под куртку теплый свитер — и к автобусной остановке. Решила позвонить в Москву, пока нет особых дел.
На почте оказалась огромная очередь — в основном их студенты. Из какой-то кабины доносился радостно взбудораженный голос: "Ма, мы тут бастуем… Бастуем, говорю. Вези чего пожрать. Побольше. И позвони родителям Зины и Гарика. И Маринкиным. Пускай тоже приволокут съестного. Да, да, побольше…"
Полина прикинула, что ждать ей часа два, и не солоно хлебавши повернула назад.
Пока стояла на автобусной остановке, выглянуло солнце. Туман рассеялся, открылся голубой кусочек неба. "Надо торопиться, а то еще без меня в поле уедут", — заволновалась, поглядывая на часы.
Но, приехав в лагерь, поняла, что волновалась напрасно. Студенты весело проводили время — из открытых окон доносилась музыка, смех, громкие возгласы. Рвалась наружу радость обретенной наконец долгожданной свободы. В поле, судя по всему, никто не собирался.
Командир в сопровождении комиссара и Анны Ивановны ходил из комнаты в комнату и, держа на больном горле ладонь, призывал студентов выйти на работу. Но они чихать хотели на его призывы. "Да, Фонд мира, похоже, не дождется наших отчислений", — вздыхал командир, направляясь к своей штаб-квартире лечить чаем горло. Аня обещала ему поставить компресс.
— Полина Васильевна, не хотите сходить на почту, в Москву позвонить? — предложил Александр Витальевич.
— Уже ходила. Там такая очередина!.. — Полина старалась избегать его взгляда.
Зайдя к Кате Родниной за аспирином, побрела к себе в комнату, отлежаться, почитать, а может, и поспать чуток.
Но уснуть было невозможно. Корпус гудел от неукротимого, яростного, запредельного какого-то веселья. Студенты прямо ошалели от свалившейся на них свободы — носились из комнаты в комнату, орали, смеялись, пели. Сдвигались столы, кровати, выбрасывались в коридор ненужные "картофельные" одежки — грязные куртки, свитера, перчатки, очищали, словно от скверны, комнаты, готовясь к чему-то новому, загадочно-прекрасному.
Студенты сновали из корпуса в корпус, перенося посуду, продукты — набег на местные магазины, судя по всему, оказался удачным. По коридору поплыли интригующие запахи. Из-за дверей неслись взбудораженные голоса, позвякивали бутылки.