Благородный порыв оградить Беллу от ошибок его прошлых отношений во имя ее спокойствия – громогласно провалился. Девушка не была лишена женской интуиции, и странному поведению беременной Маши находила только одно разумное оправдание – отцом ее ребенка был Багиров. Отказ мужа обсуждать разговор с Бинецкой лишь укреплял Беллу в истинности своих туманных догадок. Как ни прискорбно, но все ее подозрения подтвердились самым ужасным образом из всех возможных. Влад почувствовал себя стоящим в непроходимом круге огня, когда жена напрямую спросила его:
– Ребенок был от тебя?
И когда девушка поймала его взгляд, надобность отвечать исчезла сама собой. На долю секунды в Багирове вспыхнула знакомая ей решимость, и он сказал то, что не должен был.
– Она говорила, что от меня, - с нажимом на первые два слова произнес Влад, а потом смутился своего малодушного порыва отмахнуться от мертвого уже ребенка. Но было поздно.
Белла плотно сомкнула свои уста, словно запрещая себе говорить, и оставила мужа один на один с эхом его последних слов. В висках забарабанило, в груди стало тесно. Об этом ребенке он старался не думать и не связывать его с собой. Но долго внушать себе это бессердечие не вышло.
Неделю Влад кое-как держался в пучине своего бессмысленного существования. Белла его избегала, Максим, винивший себя в непростительной жестокости к покойной, предпочитал страдать в одиночестве. Размеренное вязко-тягучее тление дней и ночей сводило с ума. Неважно где он был, люди вокруг неизменно виделись ему печальными, изнеможенными с усталыми лицами, а любой голос слышался замогильным, полумертвым. Как ни старался Багиров отстраниться от случившегося, претвориться, что его это мало касается, ничего из этого спектакля не выходило.
На исходе одного из вечеров, Влад поймал себя на мысли, что десятки, если не сотни, звонили именно ему для выражений соболезнований, для лживых заверений, что все будет в порядке, что завтрашний день унесет груз несчастий. Машу, от которой он вероломно открещивался, до сих пор считали близким и важным для него человеком, а он даже не счел нужным придти на ее похороны. Хотя даже Бондаренко, как он слышал, туда явился.
Уже на следующий день молодой человек был в Самаре, в городе ее беззаботного детства, на кладбище, где Маша нашла свое последнее пристанище. Бесконечная всеобъемлющая апатия этого места захватила в капкан. Перед глазами Владислава засеменили серые картины, где люди, ставшие безликими опустошенными машинами, несли цветы к Машиной могиле, плакали, щебетали соболезнования. По щекам впервые с того дня, когда он узнал о смерти Бинецкой, заструилась соленая влага. Багиров почувствовал себя центром этого душного видения. Мерзкий колючий холод завладел сначала телом, а потом и сердце оказалось в его плену.
Ложь, боль, обида, месть, обвинения и остывшие в итоге чувства больше не имели значения. Жизнь исчислялась только счастливыми моментами. А они с Машей познали немало счастья, будучи вместе. Пусть у их общей улыбчивой мечты оказалась насквозь гнилая изнанка, сам след от этих юношеских грез всегда будет согревать.
Хотелось кричать во весь голос, молить о прощении, дотронуться до теплой руки, спросить, зачем она на такое пошла, зачем посягнула на свою жизнь, зачем лишила саму себя шанса на искупление, на будущее, но ни единый звук так и не вышел из горла. А может такое быть, что она вовсе не хотела умирать? Может, она ждала его, верила, что он, раскаявшись в своей жестокости, придет к ней и спасает? Утешит, поговорит по душам. Может, ее намерение не было серьезным? Может, это была безрассудная безумная глупость, о которой она сразу же пожалела? На лбу выступил пот, Влад прикрыл глаза и перед взором саваном растелился призрачный дым, окутывающий тонкий стеклянный силуэт… Мария. Ее грустный взгляд скрывал реки непролитых слез, но даже сквозь боль она смотрела на любимого преданными глазами, исполненными невообразимой тоской. Губы не слушались, отказывались подчиняться. И в собственном разыгравшемся воображении высшие силы не отдали ему ведущую роль. Стоило Владу чуть шевельнуться и в мгновение видение растворилось в воздухе, оставив после себя лишь флер горечи.