Лиза прислонилась к стене. По лицу струился пот. Она ничего не помнит. Она забыла слова. Она ничего не хочет. Упасть, уснуть — и проснуться прежней!
И она стала сползать по стене.
Как сквозь вату слышала:
— Обморок у нее! Иван Родионович, тяни, давай монолог из следующей сцены, у Лизки обморок. Вывернемся, зритель съест! Потом скажешь, что она умерла от аборта!
Лиза потеряла сознание.
Она пришла в себя на каком-то диване за кулисами. Спектакль еще шел: она слышала радиотрансляцию. Лицо и грудь были мокрыми: на нее плескали водой. Над нею стояла все та же тетка с участливым лицом, в котором, однако, нельзя было не заметить некоторой удовлетворенной недоброжелательности.
— В чем дело? — спросила тетка.
— Не знаю…
— Ну, лежи, лежи. Это все нервы.
Через полчаса Лизу отвезли домой на служебной машине.
А на другой день она отправилась в психоневрологический диспансер. Врач, к которому она попала, очень заинтересовался ее случаем и предложил лечь в стационар, но она категорически отказалась, пообещав регулярно приходить на обследование. Похоже, врач был честолюбив и вознамерился научную работку написать о Лизе, имея под рукой и другие материалы о схожих, но не столь разительных прецедентах.
Лиза, законно болея (официальная версия: нервное истощение), с удовольствием осталась бы в домашнем одиночестве. Но насладиться этим одиночеством ей не дали.
Ей пришлось рассказать все Игорю.
Тот сначала никак не мог поверить.
— Ты хочешь сбежать, — сказал он. — Я понимаю! Это Люська подговорила тебя! Это ее идея, она спьяну болтала об этом! Придумали бы что-нибудь попроще! Сознайся, ты хочешь сбежать?
— Нет.
— Но не бывает же так! То есть бывает, что человек не помнит ничего, особенно если выпьет, у самого так бывало: целый день из памяти вылетает. Но главное-то все равно помнишь!
— А что главное? — задумчиво спросила Лиза.
— Не надо мне тут окончательное сумасшедшие разыгрывать! — нервно воскликнул Игорь.
Долго ходил по комнате, думал. Потом вдруг встрепенулся:
— Не понимаю! То есть ты действительно не помнишь даже, что я твой муж?
— Не помню.
— То есть я фактически сейчас для тебя чужой человек?
— Да. Так получилось. Я не виновата!
— Ну уж нет! В этой жизни кто чего хочет, тот это и получает!
— Разве?
— Ты хотела, чтобы я стал чужим, вот и потеряла память!
— Нарочно?
— Да! — сказал Игорь, нажимом слова преодолевая несуразность этого утверждения.
— Не понимаю, почему ты так волнуешься? — спросила Лиза. — Разве я так уж тебе нужна? У тебя ведь есть бабеночка из рюмочной, она тебя обожает. Иди жить к ней.
— Ага! Помнишь, это ты помнишь?
— Нет. Рассказали.
— Но я же тебе сто раз уже говорил, что с этой бабеночкой было так, мимоходом, я ее сто лет не видел уже!
— Во-первых, повторяю, я не помню. Во-вторых, мне сейчас все равно. Хоть десять бабеночек. Ты же чужой человек, извини.
— Совсем?
— Совсем.
— А дочь? А Настя?
— Не будем об этом говорить.
— Не верю. Ты мучишь меня всю жизнь своей любовью и своей ревностью!
— Нелогично. Зачем тогда я собиралась сбежать, как ты подозреваешь?
— А чтобы не любить и не ревновать!
— Я не понимаю, чего ты хочешь. Теперь не люблю и не ревную, ты свободен. Что тебе еще нужно?
Игорь не ответил. Он и сам не понимал, что ему теперь нужно. Вернее, он не хотел сознаться, что ему нужно лишь одно: чтобы Лиза стала прежней. Любящей и ревнующей. Иногда скандалящей. Иногда невыносимой, резкой, грубой. Но иногда…
— Пойду напьюсь, — сказал он.
— Только останься там, где напьешься. Я не хочу с тобой пьяным возиться.
— То есть как остаться? Даже на ночь?
— Почему бы и нет?
Игорь походил, подумал — и не пошел напиваться.
А тут вдруг повадились ежедневные гости. Люська, подтверждая свой статус единственной верной подруги, переживая болезнь Лизы как свою собственную, не удержалась от того, чтобы не поделиться по великому секрету с одним-двумя близкими людьми (хотя близких людей у нее практически не было), и молва поползла, поползла по городу, растекаясь, как магма из проснувшегося вулкана, и, конечно, заползла в театр. И вот начались посещения, потому что многие загорелись любопытством посмотреть, как Лиза будет их не узнавать.
Пришла, например, та девочка Фаечка, которая записывала за Ефимом Андреевичем его слова на репетиции.
— Вы совсем-совсем меня не помните? — таращила она голубенькие, хорошенькие глазки на некрасивом, увы, личике.