— Как же ты меня увидишь? Я ни с кем не хочу.
— Захочешь.
— Не захочу.
— Я прикажу тебе. Иначе — выгоню.
— Я лучше сама уйду. Раньше — да, я искала. Мне было обидно, что я все одна и одна, ну и просто тело требовало, наверно. Теперь я тебя люблю, и мне больше никого не надо.
— Это неправильно! Ты — как природа, а природа любит всех! Ты должна быть смертельно любвеобильна, ты должна любить и хотеть всех, всех, всех!
— Ты что-то придумал обо мне. Я хочу только тех, кого люблю. А люблю пока только тебя. А то, о чем ты говоришь, это нарциссизм, я читала.
— Плевать! Слушай, ты можешь мне помочь? Хочешь мне помочь?
— Хочу.
— Ради меня — побудь с другим, а? Освободи меня, ради бога, я же гибну просто-напросто!
— Не легче ли мне просто уйти?
— Нет! Я тогда вообще с ума сойду. Мне надо видеть, как тебя опохабили, обесчестили на моих глазах! Если ты меня любишь, ты должна на это пойти.
Она подумала:
— Не знаю… Почему обязательно — опохабили, обесчестили?
— Я только выражаюсь так! На самом деле тебе даже будет хорошо, я тебя с таким человеком познакомлю! Красавец!
Глава 5
Красавец не замедлил явиться.
Он был даже слишком красавец: двухметрового роста, широкоплечий, льняные вьющиеся волосы, голубые глаза. Просто славянский богатырь какой-то. Звали его Матвей, было ему лет двадцать пять — двадцать шесть.
— Он будет у нас жить, — сказал Дмитрий.
— Хорошо, — сказала Женечка. И спросила Матвея:
— Вы тоже художник?
— Он альфонс, — сказал Дмитрий. — Он живет за счет богатых одиноких женщин. Это его работа. Но сейчас у него отпуск и я его заманил, чтобы он тебя соблазнил. Ему захотелось любви не за деньги.
Матвей, мягко улыбаясь, спокойно пил чай, будто речь шла вовсе не о нем.
— У тебя впереди два дня и три ночи, я на выходные уеду к родителям в пригород, вернусь в понедельник утром, — растолковывал ему Дмитрий. — Будь добр, влюби ее в себя за два дня.
— А разве ты еще не влюбилась? — спросил Матвей Женечку.
— Нет, — рассмеялась она.
— Странно, — сказал Матвей. — Или ты врешь, или… Нет, скорее всего ты врешь, — не допустил он второго варианта.
— Почему же? — спросила Женечка.
— Потому что меня невозможно не любить. Я всех просто потрясаю. Разве я тебя не потряс?
Женечке казалось, он шутит. Но, вглядевшись в синие глаза этого породистого самца, она поняла, что у него совершенно нет чувства юмора. И почувствовала глубочайшее к нему равнодушие. И ей даже занятно стало, что попытается предпринять этот самоуверенный тип, чтобы влюбить ее в себя.
— Все, — сказал Дмитрий. — Я поехал.
— Мог бы и завтра утром, — сказала Женечка.
— Нет. Все. Уезжаю.
И они остались вдвоем с Матвеем.
Тот походил по комнате.
— Жаль, что здесь все так захламлено. Чем роскошней обстановка, тем роскошней я выгляжу, — озабоченно сказал Матвей.
Потом включил магнитофон, достал свою кассету, поставил ее. Полилась размеренная неторопливая музыка.
— Здесь такой музыкальный коллаж. Сам подбирал, — объяснял Матвей Женечке свои профессиональные секреты. — Очень эротичная музыка, правда ведь?
Женечка пожала плечами.
Матвей еще походил, как бы обживая пространство. Потом освободил место у стены, где висел ужасающий гобелен, масскульт пятидесятых годов: на темно-синем фоне белые лебеди и кувшинки.
— Лучше бы лебедей не было, — сокрушался Матвей. — Нужен абсолютно черный фон. Но где его взять?
После этого он направил свет двух настольных ламп на пространство перед стеной, как на сцену, а лампочку, свисающую с потолка, потушил. Женечка почувствовала себя как в зрительном зале.
Матвей встал у стены, прислушался к музыке, уловил ритм — и стал в такт мелодии раздеваться.
При этом он глядел в пространство, но время от времени бросал в сторону Женечки быстрые пламенные взгляды (не слишком ее балуя, чтобы не распалилась раньше времени).