— Вы не правы, Бутлер. Прежде всего, вы еще не умерли.
— Напротив, я уже на том свете.
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянул секретарь Бот. Бутлер с недовольным видом повернулся к нему:
— Это вы, Бот? Закажите, пожалуйста, обед и пусть меня не тревожат.
Бот исчез, словно его ветром унесло.
— Уважаемый призрак, я вижу, все-таки проголодался? — шаловливо сказала Пирошка.
— Последний раз я ел вчера утром.
— О, тогда я должна поверить, что вы и вправду призрак. А почему вы не кушали?
— Потому что я повержен в отчаяние.
— Что же мог сказать вам этот противный архиепископ?
— Он лишил меня даже последней надежды. Брак остается в силе.
— Ну и что же вы намерены теперь делать?
— А что я могу делать? Что вы посоветуете? — спросил Бутлер неуверенным голосом, пытливо глядя Пирошке в лицо, словно она была каким-то высшим существом, способным ответить на мучивший его вопрос.
— Прежде всего пообедайте, — спокойно ответила девушка, — а затем делайте то же, что и я: ждите.
_ Я уже не могу больше ждать, — проговорил он с грустной решимостью, склонив голову на руки.
Пирошка испуганно взглянула на Бутлера. Лицо его, несмотря на все переживания, было красиво и благородно.
— Что же вы собираетесь делать, если не хотите ждать?
— Вот над этим-то я и ломаю голову со вчерашнего дня и, признаюсь, придумал немало сумасбродных вещей.
Пирошка сразу стала серьезной и уронила на стол веточку каштана.
— Откройте же мне, что вы надумали? Можете поверить, что меня это тоже интересует!
— Я не скажу вам, — мрачно ответил он.
— Почему? — медленно спросила девушка, побледнев.
— Потому что вы не поймете меня, потому что вы не любите меня так, как я вас.
Грудь его вздымалась, в голосе зазвучало безмерное отчаяние.
— Как вы можете говорить такие слова, — прошептала Пирошка дрожащим голосом, глядя на него широко открытыми глазами.
— Ах, если бы вы любили меня, вы не стали бы говорить о нашей судьбе таким безразличным тоном, почти весело.
При этих словах вся обида Пирошки прорвалась наружу. Она гордо запрокинула свою прекрасную головку, на виске у нее билась тонкая жилка, благородные линии ее белоснежной шеи нервно трепетали; все существо ее кипело и негодовало, каждый мускул ее лица выражал боль.
— Вы упрекаете меня? Вы, приславший мне в Вену серебряный кораблик в знак того, чтоб я не ждала вас больше? Так ли уж сильно вы меня любите? Вы, который в продолжение многих лет могли жить, не пожелав ни разу увидеться со мной? Не перебивайте меня и не качайте головой, я знаю, вы были связаны словом. Но разве это признак больших страстей? Большие страсти сдвигают с места горы, их не могут остановить никакие обещания. Ах, уйдите, оставьте меня!
Пирошка задыхалась, силы покинули ее, слова иссякли: головка беспомощно поникла, словно у раненой птицы.
Как ни странно, но после этой вспышки их роли переменились. Теперь Бутлер обрел спокойствие. Упреки Пирошки целительно подействовали на его душу.
Не проронив ни слова в свою защиту, он вынул из кармана маленький кошелек из лилового шелка и высыпал на стол его содержимое — четыре серебряные монеты по двадцать крейцеров. Потом он пододвинул их к Пирошке, которая смотрела на него с возрастающим ужасом, думая, что он лишился рассудка.
— Вот здесь четыре монеты по двадцать крейцеров, — сказал он тихо. — Уже много лет я ношу их с собой, чтобы когда-нибудь вручить вам, ибо они принадлежат вам по праву. Это единственное, что я приобрел, Пирошка. В течение двух-трех недель я работал подручным садовника при одном господском доме, сносил ругань, окрики ради одной надежды увидеть обожаемое мною лицо; но мне пришлось довольствоваться лишь тем, что удавалось услышать о любимой, так как она лежала тогда больная. Вот мой заработок, Пирошка; эти деньги уплатил мне садовник, некто Мюллер.
Это было слишком. Девушка закрыла лицо руками.
— Боже мой, боже мой! Значит, это вы были тем загадочным и печальным молодым садовником, о котором рассказывали борноцкие слуги?
Задрожали шелковистые ресницы, слезы брызнули из глаз и полились, обильные, как майский дождь.
Итак, скорлупа одного ореха расколота, уже видно самое ядро. Теперь очередь за вторым.
Пирошка подняла голову, попробовала вытереть слезы кружевной шалью, но они все текли не переставая; только теперь они искрились радостью, а пробившаяся сквозь слезы улыбка сияла ослепительнее солнечного луча.