А пока заходит ко всем подряд, прикидывается мирным гостем, вроде как насчёт торговли интересуется. Мёд, воск и поковки — это у него имеется. Есть, что предложить в обмен на зерно — единственное из того, что тут производится такого, что представляет собой реальную ценность.
Дары, угощение, неспешная беседа, расспросы о видах на урожай следующего года, погоде, рыбной ловле и охотничьих угодьях и, главное, о соседях, что за рекой, на правом берегу.
— Люди там живут хищные, сторожкие, словно зверь лесной. Травы знают, если заболеет кто, помогают. Ничего им от нас не нужно, только детей просят им в учение отдавать, — обстоятельно рассказывает старший в роду, Силантий, учтивому купцу.
— Ну и как, отдаёте?
— Нет. Как отдашь-то, с чем тогда в старости оставаться? Да и сами мы туда не пойдём, хотя они всех зовут. Говорят, пока детки в обучении, то можно при них жить. Только здесь-то нам всё понятно — сколь наработал, столь и поел. А тамошняя жизнь — она глупая. Наши видали, как эти чужаки деревья сажали в лесу и гнилые стволы из речки имали. Знаем, что ихние детишки, как зверки лесные крадутся, спать могут под кустом без костра и еще одеваются эти люди в одежды из верёвок.
— Часто встречаетесь?
— Не всякий год. Фрол, что ниже живёт, дочку за одного отдал, на богатые дары польстился. Она через пять зим в гости заехала, внучка показала. Сказывала, люди они душевные, живут в любви, но бабы ихние деток рожают, когда захотят, а если не хотят — праздными живут. Так ей, стало быть, Зоське Фроловой, затворили чрево на три года, чтобы откормилась на добрых харчах и буквы выучила, а уж потом снова отворили, тогда она мальчишку и родила. А потом, как я понял, к другому мужу сбежала, а первый её догонять не стал, но она сама к нему возвратится, и не боится, что прибьёт.
— Чудно. Так дочка-то Фрола что еще рассказывала?
— Про пшеничку. Они, когда пашут, то сразу за плугом и сеют, но землю при этом не переворачивают. И не косят они, когда урожай собирают. Оставляют стебли торчать из дерновины. И больше в этом месте уже ничего не сажают — на другое перебираются.
Ну, что же, со странностями соседи. Однако ничего опасного в их повадках нет. Со временем, может, и их под себя подогнуть получится. Чем больше он людей примучает, тем крепче станет. Больше воинов прокормит, и ещё шире вокруг сможет народ под себя собрать. Этак, глядишь, и Сивого слушаться перестанет, не будет с ним делиться, и снова сделается богаче. И могущественней.
Нашлось подходящее место, словно самой природой созданное для крепости, да так, что и леса, и луга — всё под рукой. И еще пять крестьянских подворий как раз в тех местах, куда Кухтыль их и поместил бы. В аккурат у слияния рек. Поставили быстренько два сруба, обнесли частоколом, и за работу. Пришла пора ставить под свою руку смердов, сгонять людей к городку. Первым на очереди как раз тот самый Фрол, у которого дочка за реку замуж отдана. Что же, дело знакомое. Сколько раз он со своими людьми уже такое проделывал для князя!
К окружённому плетнём подворью подошли на рассвете. Тишина. Все ещё спят. Поздняя осень — пора не страдная. Как раз время для того, чтобы со скарбом и домочадцами, со скотиной и инвентарём перебраться на новое место. Хозяев пора разбудить. А вот и нет никого. Ни лошадки, ни коровки, ни людей. И следы ведут в лесок. Не иначе прознали и сбёгли! Это не беда, далеко уйти не могли. Навоз вон, свежий совсем, даже не до конца остыл.
— Триш! Иди со своим десятком по следу. Вороти беглецов.
Бойцы добрые, в лесу не новички, справятся. В роду всего то четверо взрослых мужчин и старик с подростком. А парни знают как плетью или пылающей головнёй убедить непокорных в необходимости смирения. Да и детишек у матерей если отобрать, то разум в людях просыпается быстро, а упрямство куда-то девается. Понимают бойцы, что увечные работники, а тем более, мёртвые Кухтылю без надобности. Второй десяток, тем временем, к соседу наведается, а третий — ещё к одному. Работы у них нынче много. Только успевай поворачиваться. Это у землепашцев отдых, а им, людям думающим — самая страдная пора.
Лежит Кухтыль на бережку и смотрит, как женщина чем-то смазывает опалённое головнёй лицо Фрола. А крестьяне разгружают свои телеги и переносят на лодки груз — его бойцов, привязанных руками и ногами к длинным палкам. Лодки курсируют между берегом и серединой Оки, где разгружаются. По четыре воина за ходку. Парни ведут себя стойко. Ругаются и грозят этим лапотникам неминуемой расправой. А потом — бульк. К каждой жерди привязан камушек, так что сцены борьбы за жизнь не демонстрируются…