– Я видел, что произошло, Кира, хотел уже вмешаться, но ты так ловко подбила ему глаз… – и он сел рядом с ней на ступеньку.
Она осторожно скосила на него глаза, даже плакать перестала.
– Он сам нарвался, – осторожно произнесла Кира, не зная, как реагировать.
– Знаю, я же уже сказал, что всё видел… Кира, ты неправильно его била. Так ты могла повредить свою руку.
Кира икнула. Вот этого она точно не ожидала. «Что же ты делаешь со мной, сволочь?! Зачем ты так издеваешься надо мной?!» – ей захотелось бросить это ему в лицо. Но она вовремя опомнилась. Ваня же не виноват, что она с ума сходит. Он просто почему-то пытается быть с ней добрым, ну, как может, так и пытается.
– И как мне нужно было его бить? – истерично хихикнув, спросила она.
– Вставай, я тебе покажу. Мы позанимаемся, а потом я выговор Устюгову за это безобразие сделаю, – они поднялись и спустились в малый тренировочный зал.
Он действительно показал, как нужно ставить руку при ударе, чтобы не повредить… и пошёл дальше, обучая её. Сейчас Кира вполне могла за себя постоять. Когда он её учил, каждое движение словно раскалённым железом выжигалось в её памяти.
А потом был тот злосчастный день рождения. Ей исполнилось восемнадцать, и она решилась ему признаться. Он тогда долго смотрел на неё. Начинался дождь, и Ваня покачал головой.
– Иди домой, Кира. Я знаю, что ты что-то вбила в голову насчёт чувств ко мне, но, девочка, я тебя старше почти вдвое. Ты скоро всё забудешь, найдёшь достойного парня, или с этим, с Черкасским, у тебя всё получится. Это пройдёт, а я… Я не умею любить, Кира…
– Нет, не пройдёт! – она тогда впервые выпила вина, и у неё сорвало крышу настолько, что она с трудом сдерживала рвущийся на волю огонь. – За столько лет ведь не прошло!
И она его поцеловала. Страстно, но неумело. И он ответил. Притянув к себе, он целовал Киру под дождём, постепенно превращающимся в ливень… А потом он её отпустил. И наговорил много гадостей, про то, что она избалованная взбалмошная девчонка, привыкшая получать то, что ей хочется по первому требованию, и про то, что он вынужден из-за неё прекратить общение с её отцом… Он ушёл, а она долго стояла под дождём, рыдая и не понимая, как ей сейчас жить.
Она справилась. Почти. Она почти убедила себя, что Антон хорошая партия, но почему-то тянула со свадьбой, а когда Ваня ворвался в класс, чтобы утащить оттуда Диму, Кира поняла, что все её попытки построить нормальную жизнь за одну секунду вылетели в трубу, стоило ей только снова его увидеть. Кольцо Антону она вернула в тот же день, а ещё через несколько лет пришла в СБ, ещё не зная, что им придётся работать бок о бок.
Тряхнув головой, Третьякова отвернулась от окна, прошептав:
– Я мазохистка. Надо ему плётку предложить, может, тогда он смягчится.
Сильно хотелось плакать, но Кира сдержалась.
Подняв руку, она уже хотела погасить светляка, но тут на кухню вошёл Ваня, разговаривая по телефону.
– Гаврилов, докладывай. Вы уверены, что всё чисто? Тот дом, где Ванду держали, осматривали? Сразу же, как только приехали? Хорошо. На связи, – отключившись, он поднял на неё взгляд. – Да ты издеваешься надо мной. Что на тебе надето?
– То, что нашла здесь, ты же не дал мне собраться, – прошипела Кира, внезапно поняв, что всё, с неё хватит. – Но могу снять, если ты так хочешь, – и она демонстративно потянула за пояс халатика, распахивая его, оставаясь в шёлковой короткой пижаме. – Нравится?
– Я не буду просить прощения. В конце концов, приказ был передан в ваш отдел. Я не виноват, что ты с ним вовремя не ознакомилась, – Рокотов подошёл к окну и опёрся бёдрами на подоконник.
– О, ты никогда не просишь прощения, Ванечка, – она выплюнула его имя ему в лицо и села за стол. – На самом деле – это ведь просто невыносимо для тебя, признать, что ты тоже чувствуешь какую-то странную симпатию к дочке своего бывшего сослуживца, правда? Проще Устюгова закошмарить, чтобы он как следует со мной занимался в индивидуальном порядке, чем признать: не нужно было так стремительно улепетывать на край света, не узнав хотя бы, а почему вышеупомянутая Третьякова так и не вышла замуж. Ведь то, что она испытывает к этому приятелю своего отца, уже давно должно было пройти, – плакать уже не хотелось. Она яростно смотрела на него и шипела как рассерженная кошка.