Я решила дождаться момент, когда кто-нибудь из темных пирамид пошевелится, но пять минут мы (мы?) смотрели друг на друга в полном молчании и неподвижности. Белые пятна почему-то начали напоминать маску из «Крика», с провалами вместо глаз и рта, и мне стало не по себе. Даже море вдруг стало как-то иначе набрасывать свои волны на каменный берег, в другой тональности и интенсивности, совсем неуютно. Я пришла к выводу, что все-таки это не люди, а просто игра света и тени на спинках лежаков. Вернулась в номер, почистила зубы, взялась за ручку балкона, чтобы оставить на ночь его в положении «проветривание» и опять невольно посмотрела в ту сторону, которую указал Миша. Темные пирамиды с белыми пятнами никуда не делись, остались на месте, только теперь в их ряду был пробел и там отчетливо виднелся синий лежак с белым кантом.
Пустой.
Оставлять балкон открытым я в эту ночь не стала, думайте обо мне что хотите.
Пчелы и призрак
Надо сказать, что мой биологический род по отцовской линии уходит корнями куда-то в дебри Костромской области и теряется среди микроскопических деревушек, не имеющих в своем составе даже магазинов, исключительно натуральное хозяйство. Когда мне было восемь лет, отца неожиданно посетила ностальгия. Он списался с родней в Костроме, и мы всем составом поехали смотреть, откуда есть пошла наша фамилия, родственники были тем более гостеприимны, чем более осязаемым становился для них ответный визит к нам, в северную столицу.
Кострома произвела на меня впечатление только Волгой, которую я собралась переплыть в одиночку, будучи хорошим пловцом, но потерпела поражение. Волга — это все-таки не Нева. Отец получил у родни ключ от дома в деревне, где когда-то жил его дед, и мы укатили туда на весь остаток его отпуска.
Деревня была глухой, затерянной в лесах и полях, однако имела свои прелести, вроде игры в карты, запретной для нас с сестрой до того, скабрезных анекдотов, рассказанных местными мальчишками, и меда.
Замечательного меда, который продавал дядя Боря.
Дядя Боря был пасечник, жил со своими пчелами на далеком отшибе на пригорке, потому что пчелам нужно высокое место, а в деревне, которая располагалась в низинке, вела хозяйство его вторая жена, сварливая тетка, которую он не любил. Детей у него не было, и все время он проводил возле ульев. Нас с сестрой, бледных городских девчонок, он неожиданно полюбил с первого взгляда и стал давать мед просто так. Мы бегали к нему каждый день, и каждый день заставали его разговаривающим с пчелами. Пчел я боялась до смерти, близко к ульям не подходила, и мы всегда заходили со стороны домика, в конце пасеки. Он махал нам рукой от ульев, потом хромал к дому и выносил нам оттуда соты с медом в деревянной мисочке. Мисочку мы на следующий день приносили вернуть, но он снова накладывал нам меду. Так продолжалось две недели, пока не разразилась гроза.
Гроза была страшнейшей в моей жизни, это больше походило на звездные войны, развернувшиеся прямо над нашей головой, до того все вспыхивало и грохотало. Утром, когда проглянуло солнце, мы вышли на улицу и от мальчишек узнали, что дядю Борю убило молнией, сказалось самое высокое место в округе. По их словам, от него ничего не осталось, даже угольков, и милиция уже приезжала. Мы не поверили, тогда они предложили пойти на пасеку и показать то место, где ударила молния, там, по их словам, было огромное пепелище. Сестра отказалась наотрез. Мне же не позволила гордость, и после обеда, когда из разговоров взрослых стало ясно, что ребята не врут, мы втроем пошли на пасеку.
Набежали тучи, и нам стало как-то неуютно. Мы шли молча, я жалела доброго дядю Борю, а мальчишки по дороге потихоньку вооружались палками. Это меня насторожило. От кого они собрались защищаться?
— Там кто-то нас ждет? — спросила я их.
— Нет, — серьезно ответил мне маленький головастый Вован. — Это на всякий случай.
— Для чего?
— Мало ли, — уклончиво ответил он. — Бабка говорит, что иногда привидения бывают там, где такие смерти случаются. Вдруг и там будет? Ты вот что будешь делать?