«Это бессмысленно», — махнул рукой Гулуй и повернулся к своим.
— Танау, устраивай лагерь в поле около рощи, — распорядился Гулуй, показывая кистью в ту сторону. — Со рвом и валом, как положено. Выставь двойные посты на ночь и не забудь про охрану рощи. Как бы эти бестии сами не спилили ветви и не унесли своих священных божков.
Легионерам, конечно, не понравится копать липкую землю под моросящим дождиком. Но ни он, ни они не знают, где на самом деле находятся эти грозные пятьдесят тысяч тонка.
Слепой Капитан кивнул и собрался исполнить приказ. «Нужно управиться с поручением отца поскорее!» — подумал Гулуй и остановил его.
— Знаешь, мы начнем вырубку сегодня же! Пусть явители берут свои инструменты. Поставь под их надзор сто человек и пришли вместе с Шаном.
Капитан тяжело влез на коня, измазав того грязью. Гулуй отдал еще приказ Такуле, взять братьев Хакни и произвести совместную разведку, потом повернулся к тонка и сказал без всякой издевки.
— Пора, Сел. Иди, показывай, какое из деревьев останется целым.
Они пошли к роще с остальными стариками. Сапоги перепачкались по щиколотку, и это при том, что они шли по протоптанной просеке.
В роще произрастали различные деревья, кроме золотого дерева тонка, самого ценного. В большинстве своем медные и железные, несколько серебряных деревьев, и пара огромных ядовитых. Так их прозвали на заре времен: или из-за ярко-фиолетового цвета, или из-за того, что ни птицы, ни насекомые их не портили. Впрочем, искатели, постаравшись до устали, сумели бы приготовить из мелких плодов дерева яд. Широкие четырехугольные листья, весенние почки и еще более фиолетовые цветки были бесполезны — ядовитое дерево годилось лишь для кораблей и мебели.
Сел прошел к самому большому ядовитому дереву, ствол которого не охватили бы и трое человек. Гулуй с раздражением взирал на него.
— Священная защитница их племени! — даже в щелчках Улу ему послышалось сочувствие.
Из этого дерева получилось бы несколько великолепных балок. Однако его слово дано, и взять его обратно невозможно! Скрипя сердцем, Гулуй повелел выставить охрану и даже посоветовал Селу самому ночевать под деревом.
Глава 20. Молочный Замок
Отца сожгли на величавом костре, прах его подарили Слезе, а сам король Хисанн пусть не провозглашенный, но истинно величавый, отправился к любимой жене и матери Кассада в древние земли. Все дни после злополучного Праздника Чтений народ пребывал в растерянности, трауре и грустном безволии. Делалось все в Ските не шатко, не валко, казалось, людям и на жизнь совершенно наплевать.
Кассад тоже ничего не предпринимал. Взбунтоваться? Попытаться изменить судьбу? Нет… Внутри что-то надломилось… После смерти отца и он, и его личная гвардия лишь вяло наблюдали, как Зартанга провозгласили лордом. Кассад брата поздравил кивком головы, а большинство вассалов разъехались из Скита, проигнорировав церемонию. Однако новый лорд не вызвал их обратно, не потребовал клятв — Зартанг не безумец, он не собирался нагнетать ситуацию, ухудшать свое незавидное положение.
Наоборот он делал все для внутреннего примирения. Брат постоянно звал Кассада, Тэйта и дядю на королевский совет, где они заседали вместе с Мейдом Хирунн и его старшим сыном. Кассад на совете отмалчивался, Тэйт откровенно выказывал скуку, дядя Тимон иногда снисходил до обсуждений. Впрочем, оба состоявшихся совета брат посвятил первоочередной нужде. А точнее, как дожить до будущего урожая без голода, без закупок еды на стороне, как лучше устроить морской промысел и побольше наловить рыбы. Лишь напоследок Зартанг вздохнул и сказал всем троим: «Нужно что-то делать с мечами, копьями и доспехами. Мы отдаем ковке оружия много сил».
Покои Тимона раньше строгие и аскетичные с приходом второй жены расцвели и помолодели. В гостиной, а дальше Кассад никогда не заглядывал, на стенах появились небесного цвета гобелены; одинокий стол возле сводчатого окна получил в компанию комод и шкаф для платья. Дядя любил читать за этим столом из горной сосны, подставляя волосы легкому ветерку, дующему из оконной щели. Точь-в-точь, как сегодня, когда они опять собрались поговорить о насущных делах.
Тимон сидел напротив, и Кассад жалел его, пусть даже против воли. Измученное безбородое лицо — все в морщинах, заостренные скулы, впадины под глазами. Или от принятого на себя яда или от природы болезни, а может из-за смерти дорогого брата Тимону стало намного хуже. Он перестал ходить — говорил, что ноги стали бесчувственными и не слушают его, словно чужие. На совет к Зартангу дядю доставляли в носилках, чего он стеснялся, поэтому его или приносили задолго до начала в пустой зал, или он отсиживался в своих покоях до последнего, опаздывая на заседания. Но его ум по-прежнему отточен, будто стило для письма. В уме Тимона Хисанн Кассад и Тейт постоянно нуждались.