То ли Гонат отвык от улицы, то ли за время его заключения взаправду стало холоднее — в любом случае с моря задувал пронзающий ветер. Ночные бродяги изредка попадались по дороге; мелькали их серые тени, слышался говор. Гонат благодарил бога, ведь жнец такой же плотный как он, но ростом на голову выше шел рядом.
Все может приключиться… В правление Богини по улицам рыскают ее слуги: лихие бандиты, убийцы, демоны да разные уродливые химеры, которых Двуглав, храпя, выплевывает в мир. Добрые люди в плохое время спят или в крайнем случае возносят мольбы лишь бы пережить ночь. Бок оделся рыбаком, хотя куртка у него была подлиннее — под ней он прятал короткий топор. Гонату хотелось думать, что Жнец Правосудия, приставив охрану, ценит его.
О Лойоне, допросах и Обители Гонат вспоминал с дрожью, леденящей нутро. Затхлая маленькая камера, где его держали, оказалась намного хуже его собственной лачуги. Он то подозревал, их заведомо будут допрашивать — они с Улу все пять дней трудного обратного плавания обсуждали предстоящее, растолковывали друг дружке, что и как говорить.
Вот только Гонат просчитался: в тюрьме его держали несколько дней; нудно мучили вопросами, причем одними и теми же — иногда этим занимался сам Лойон, часто Кани, а иногда какая-то коротко стриженая женщина; приносили в камеру орудия пыток, от вида демонского железа у Гоната шевелились волосы в паху и по всей спине. Еще два раза Лойон Маурирта поил его ячменной настойкой — такой крепкой, что Гонат обжигал горло; наутро, просыпаясь в беспамятстве, он долго соображал не сболтнул ли лишнего про монету, трясся всем телом, благо потом понимал, что все обошлось.
Когда же брат короля вызвал Гоната, усадил напротив и стал перечислять вины, он решил, что пришел его смертный час. Почувствовал себя куском мяса, который хочет не торопясь, со знанием дела раздирать гриф. Грозное лицо жнеца, с крупным носом, глубокими морщинами, немигающими темными глазами и гривой таких же волос, рассыпавшейся по плечам, будет его преследовать вечно. Поскорей бы добраться домой, поскорей увидеть Лиму и немного успокоиться.
Гонат шестым чувством понял, что Торговый Порт они миновали и попросил Бока:
— Надо бы нам держаться ближе к морю — мне потребуется сосчитать молы.
Отседова начинался Рыбный район, простирающийся до самой городской стены на севере и граничащий с Глухими Кварталами, если податься к западу. Гонат родился и вырос в нем. Часть города, прилегающая к Улитке, располагалась ниже остальных районов, поэтому, чтобы ее не затапливало во время штормов, здесь соорудили большие откосные молы. В детстве Гонат часто рыбачил с камней, дразня стражу гавани. Очень удобно выйти спозаранку с удочками и принести хотя бы пару рыбешек на завтрак. Жаль проскочили счастливые годы, и улова в заливе уже не сыскать.
В темноте молы отличались от накатывающих на берег волн неподвижными холмиками глыб да ребрами плит, приволоченных с карьеров. Гонат не помнил, когда он бродил по Колыбели ночью, может и не случалось такого греха, однако ноги вели его безошибочно. Он прошагал где-то треть мили, и не дойдя до Рыбного Порта, где швартовалась его хранимая богом лодка, вновь повернул в город.
— Улица Восьмого Мола, — сообщил он жнецу.
Почти дома… Идти приходилось осторожнее. Знакомая улица тянулась вглубь района узкой петляющей змеей, ее сливные желоба всегда переполнялись грязью, золой и мусором, местами забиты нечистотами; часто путники натыкались на ямы и колдобины от вывернутых булыжников, некогда составлявших мостовую. Бесчисленные хибары стояли тут вкривь и вкось, углы их глиняных стен впивались в улицу, будто те же молы, покоряющие море. На таких улицах, во тьме, можно легко споткнуться и разбить себе голову.
Бок тихо, беззлобно ругался, пеняя попутчику за его вонючий район и выпавшую жнецу ночную прогулку. По дороге жнец все молчал, Гонат молчал тоже, опасаясь по дурости сболтнуть лишнего; удивительно, но брань жнеца Гонат воспринимал чуть ли не с облегчением. Наконец он определил родной переулок Флотского Рыбака, переименованного каким-то давним шутником в Плотский, повернул в него, обошел еще три-четыре дома, чуть не убившись о большой каменный жернов, принадлежащий всему переулку и вышел прямо к собственной двери.
Жнец не дал ему постучать, требовательно потянул за рукав.
— Мне еще назад по вашим помойкам пробираться! — пожаловался он. — Не знаю, что у тебя за дела с его правосудием, но думаю, хороший человек, вроде меня, тебе бы пригодился.