— Боюсь, я знаю не больше вашего, — с содроганием ответил тот, пытаясь осознать услышанное. Все говорили о войне, все её ждали, но теперь, после письма, она оказалась ужасно близко, слишком близко, и это понимание сводило с ума и страшило. Неужто отец Блажей был прав, неужто не сбылись слова отца Стодоли? Как так вышло, что-то, к чему готовились, настигло Польшу слишком неожиданно и теперь неумолимо надвигалось, едва ли не посмеиваясь над всеми, кого застало врасплох? Как так вышло, что новость сразила их обоих, хотя Беата о многом знала благодаря мужу, а Анджей — благодаря связям?
Они ещё с минуту переглядывались, не представляя, что и делать, куда деваться, куда уезжать — оцепенение было слишком сильно.
Наконец Беата заговорила.
— Тихо, — зачем-то произнесла она, словно и не было никакого письма. — Так тихо, словно что-то будет.
И только Анджей открыл рот, чтобы ответить, как увидел, что с той стороны деревни к ним, кое-как одевшись и даже не побрившись, бежал со всех ног донельзя испуганный Рынкевич.
— Война! — кричал он. — Война!
Глава шестая
Они так и застыли, словно актёры в театре. «Ревизор», — подумалось Анджею. — Ну точно «Ревизор». Немая сцена».
А потом он наконец понял, что кричал Рынкевич.
— Что? — тихо спросил Лович. — Пан Люциан, вы…
— Я, в отличие от этого мира, ещё не лишился ума, — покачал головой тот. — Мне жаль.
— Юзек… — Бета всхлипнула, прижала ладонь к губам. — Пан Лович, как же?.. А Бог?.. А вы?.. А?.. — Она едва ли не задыхалась, схватилась за его плечо судорожно и цепко, чтобы не упасть. — Ох… — Выпрямилась, заморгала, украдкой утёрла глаза. — Впрочем, я же жена офицера, простите. — В этом Анджей прочёл испуг, хотя лицо Зелинской оставалось спокойным.
— Пани Беата… — обратился к ней Рынкевич, но так и не договорил. Они стояли, не зная, что делать, куда бежать. Война, так долго нависавшая над ними, вдруг разом обрушилась, как сходят в горах лавины — погребая всё на всём пути. «Лавина… И война — лавина из человеков… Одна армия на другую, одна страна на другую… — думал Лович, почему-то хватаясь за то странные, немного спутанные мысли, как утопающий за соломинку. — Лавина из боли, крови, страха. Смерти». — Тут он очнулся от этого вязкого минутного забытья и коротко перекрестился, больше для порядка, чем из искреннего желания.
«Бог умер», — подумал Люциан, и Анджей без труда прочёл это.
— Да нет, — ответил он. — Так всегда происходит. А Бог… мне сложно это объяснить.
— У каждого он припасён на какой-нибудь свой случай, а остальное прекрасно обходится и без, — понимающе кивнул Рынкевич.
Лович не знал, что ему ответить. Он не раз молился о мире, но случилось то, что случилось. Значит, его Господь отвечал за что-то ещё? Но за что? На мгновение Анджей задумался о том, а правильно ли он верит, и только потом понял, как легко согласился с истиной атеиста Люциана. Это испугало его. «Согрешил», — раздался из глубин памяти голос отца-настоятеля. «Подумал, — возразил Лович. — Убирайтесь прочь». Тихий, даже беззлобный смех был ему ответом. В душе Анджея впервые за долгое время поселилось сомнение в том, что он делает.
Тем временем из дома вышел Мариуш, с удивлением посмотрел.
— Случилось чего? — без приветствия спросил он, хмурясь, словно зная, какой ответ его ждёт.
— Война, — коротко ответил Рынкевич.
— Надо купить то, что можно будет потом продать или обменять, — после недолгого молчания произнёс Ковальчик. Беата хотела снять с шеи колье, но Мариуш придержал её руку и пошёл к грузовику.
Так началось утро первого сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года.
***
Весть о войне разнеслась быстро, и люди в селе ходили мрачные и молчаливые.
«Урожай надо собрать. Пока не разбомбили, — веско сказала Ганна. — Беата, пригляди за детьми». Анджей же неотлучно находился в костёле, хотя хорошо понимал: такой Бог (да и, верно, любой) сейчас не поможет. Вряд ли он спустится с небес и станет со всеми убирать поля.