Ближе к полудню приехали два или три грузовика, а хмурый офицер в новенькой форме читал фамилии: и польские, и украинские. Анджей, стоявший в толпе, поймал усталый и немного печальный взгляд отца Стодоли, ответил виноватым и сочувственным.
«Простите, против властей я не могу выставить ничего».
«Прощаю, значит, на то воля Божья».
Отчаянное смирение Ловича напугало. Он и сам был такой, потому всякий раз боялся, что это коснётся кого-то ещё: это чувство толкает людей на многое, и лучше бы, чтобы его в мире существовало как можно меньше. Но увы. Его-то и было больше всего.
Фамилии кончились, и офицер попросил всех названных собираться. Через час они отъезжали воевать. Слышно было, как плачут женщины, как непонимающе перешёптываются дети, как мужчины хмурятся и по одному расходятся по домам: взять вещи и проститься с родными.
Анджея, естественно, не назвали: духовенство мобилизации не подлежало. С одной стороны, и хорошо это: воевать Лович не умел и не любил, считал это делом совершенно грязным и неправильным. А с другой… Теперь, когда нужен каждый… «Но ведь и в Великую войну был нужен каждый, — подумал про себя Анджей. — Что-то я тогда не сомневался»… И стало ему совсем не по себе, странно, неприятно, чуждо. Захотелось лечь спать, а с утра проснуться и жить дальше, не думать обо всём этом. Плохой день. Слишком много всего сломалось.
Стоявшая рядом Беата вздрогнула, сжала плечо Агнешки, и та посмотрела на мать, дёрнулась.
— Папа тоже? — серьёзно спросила Агнешка.
— Тоже, — кивнула Зелинская, тяжело вздохнув.
— Он рыцарь, да? Как тот, что победил Вавельского дракона? — Агнешка задумчиво наморщила нос.
— Вроде того. — Беата подтолкнула её в сторону бледной Ганны. — Иди, отвлеки Яцека с Томеком, тёте Ганне сейчас не до их проказ. — Повернулась к Анджею. — Что же теперь будет, пан Лович?
— Одному Богу известно, — мрачно ответил Анджей. Он смотрел, как Олена Кравчук, жена Йосипа Кравчука с дальнего хутора, вцепилась в мужа и выла, а ей вторили их дети: Василь, Микола и Ивга. Смотрел, как отец Стодоля благословляет и осеняет крестным знамением каждого подходящего, хмурится, как плачет рядом с ним Оксана Полищук: ей теперь как-то надо было заботиться о больной дочери и не умереть с голоду. Смотрел, как прячет глаза офицер, что-то говорит водителю грузовика. Слышал, как подошёл Мариуш, спросил у Ганны, что происходит, нахмурился. Сам он уже воевать не мог, а вот старшие дети… Анджей видел, как посерело его лицо, как он обнял Ганну и стоял молча, смотрел, как Казимир и Антоний переговариваются, что лучше взять с собой, как пробираются сквозь толпу к Ловичу: получить напутствие. Анджей отмер, сам пошёл к ним навстречу, перекрестил, пообещал молиться, встал рядом с отцом Стодолей, пожалел, что не догадался взять хотя бы распятие: знал ведь, куда идёт.
Площадь же потихоньку пустела, и вскоре осталась одна лишь Беата. Она стояла, одинокая, как соляной столб, в который превратилась жена Лота, молчала, глядела в никуда. Затем вдруг вздрогнула, повернулась направо, налево, никого не нашла, тяжело вздохнула, кивнула Ловичу и медленно пошла к дому.
— У неё муж военный? — спросил отец Стодоля.
— Да. Он, наверное, уже сражается за Польшу. — Анджею стало страшно. А если он уже погиб? Попал под бомбёжку или пулю? Беата ведь не переживёт…
— Дай Боже ему вернуться домой, — сказал Онисим и больше не проронил ни слова.
Когда же стали стекаться понемногу призывники, он принялся их крестить, благословлять, напутствовать, утешал жён, матерей, сестёр, дочерей, словом, всех, кто терял. Быть может, навсегда. То же делал и Анджей, он не помнил лиц, только говорил, говорил, говорил… Ему даже страшно стало от того, как это было… машинально. Лович вдруг подумал, что сейчас служил Господу неискренне.
— Отец Стодоля, — обратился он к Онисиму, когда всё окончилось, и мужчины, провожаемые плачем женщин, уехали. — Отец Стодоля, я могу с вами поговорить, как человек говорит с тем, кто его ведёт?
— Ты хочешь исповедаться? — Того удивили и обращение на «вы», и усталый голос.
— Да. Я бы съездил во Львов, но теперь… — Анджей виновато улыбнулся.
— Я понял, — кивнул Онисим. — Вы вечером заходите, я как раз с делами управлюсь. — Он невесело усмехнулся. — Вот так-то, какие времена настали, что католик к униату идёт.