— Ну так мы не то чтобы совсем чужие церкви. Всё равно Папе Римскому подчиняемся, — попытался поддержать шутку Анджей, но вышло плохо.
— Да какая разница уже? — тихо спросил Онисим, но Анджей хорошо понял, что ответ ему не требовался. Они распрощались, и каждый пошёл своей дорогой. Только теперь Лович не знал, правильный ли путь у него самого. Впрочем, он догадывался, что и отец Стодоля задаётся этим вопросом.
В конце концов, они молились неискренне, молились слишком мало, молились не так? Иначе как объяснить то, что война началась?
«Видимо, много грешили», — решил Анджей. Но что-то в этой мысли было неестественное, что-то совершенно искусственное и чужеродное, что-то, лишь бы подумать, лишь бы найти ответ и забыть, что-то лишь бы откреститься! И от этого Анджею стало мерзко. Неправильно так. Нельзя не искать истинную причину, нельзя придумывать ей замену. Это как лгать самому себе. Да почему «как»? Так оно и есть.
Лович не нашёл сил зайти в костёл, а дома долго молча смотрел на распятие. Бог тоже молчал.
***
— Ну проходи, проходи. — В церкви было тихо, отец Стодоля стоял у высокого иконостаса и смотрел на лица святых. — Добро пожаловать, что ли.
Анджей скромно присел на скамью впереди, сложил руки на коленях.
— Так что случилось? — просто спросил Онисим, присаживаясь рядом с ним.
— Я хочу исповедаться, — повторил свою просьбу Анджей. — Знаешь, оказывается, иногда это бывает до боли нужно.
— Ну так все под Богом ходим, — рассудил отец Стодоля. — Ты говори, говори, я послушаю. Или?..
— Нет, не надо этих обрядов и прочего, — покачал головой Анджей. — Я усомнился в Боге, — с тяжёлым вздохом признался он.
— Вот как? — Онисим нахмурился. — Если пастырь земной усомнился в пастыре небесном, то что же делать пастве?
— Поэтому я к тебе и пришёл. — Анджей виновато опустил взгляд. — Мне стыдно за моё сомнение, но разве Фома, усомнившись, был наказан?
— Нет. Он убедился и уверовал ещё сильнее, — согласно кивнул отец Стодоля. — Так и мы, дети Божьи, видим Христовы чудеса и обретаем веру вновь.
— Тогда мне нужно чудо. — Лович устало ссутулился. — Я молился о том, чтобы война так и не случилась, но она… Она случилась. — Он замолчал, не зная, что и сказать.
— Бог посылает нам испытания… — начал было отец Стодоля, но Анджей вдруг перебил его.
— Нам — пусть, — тихо сказал он. — Но если отец Агнешки не вернётся, если Казимир с Антонием полягут где-то там, за рекой… Если муж Оксаны навек останется на чужбине? Их родные будут в силах справиться?
— Остаётся только надеяться, — подумав, ответил Онисим. — Но если нет, значит…
— На то Его воля. — Анджей вздрогнул. — Почему?
— Пути Господни неисповедимы, — сказал отец Стодоля, затем добавил:
— Не знаю я, почему. Знаю, как отвечать, чтобы пресечь такие вопросы, знаю, как учить терпеть, смиряться, умею это сам, но не знаю ничего того, что действительно нужно. Прости, брат Анджей, я, признаться, и сам бы хотел ответить на твой вопрос, но… — он развёл руками.
— Да нет, может, порой именно смирение и терпение — это то, что действительно спасает. Иначе становится совершенно мучительно жить: какой толк биться с небесами, если им всё равно, если они так и так победят? — с каким-то жутким отчаянием сказал Лович, и в его голосе на мгновение прозвучало страшное разочарование.
— Человек не может изменить свою судьбу, — согласился Онисим, поглядев на Анджея сочувственно: всегда тяжело смотреть, как мир ломает сильных и умных людей, раня их… не в сердце, нет. В душу.
Лович какое-то время молчал, стуча своими чётками, смотрел то на иконы, то в никуда (или в себя?), затем почему-то бодро и уверенно, почти самонадеянно сказал:
— Но человек может попытаться.
Он улыбнулся, улыбнулся с облегчением и каким-то странным теплом, в глазах Анджея светилась искренняя радость.
— Человек может попытаться, — повторил он. — И я попытаюсь.
— Я уважаю тебя ещё больше, — серьёзно сказал отец Стодоля. — Ты не дал себя сломать. Ты построил себя заново.
— Скорее уж починил, — по-доброму усмехнулся Анджей. — Да, да, ты прав. Надежда… Да! — Он поднялся. — Нам нужна надежда, и тогда тяготы станет легче переносить. Они здорово её отнимают, а мы не сдадимся, мы… Мы им ещё покажем. — Сжал чётки. — Спасибо, отец Онисим, спасибо!